Глава 28

К середине ноября 1919 года офицеры и солдаты Северо-западной армии были интернированы в Эстонии. Хотя недостаток видения перспективы не позволял нам четко представлять истинные причины поражения белых, все понимали, что гражданская война заканчивается. Естественным следствием этого было наше полное физическое, духовное и эмоциональное истощение. Не осталось ничего, кроме острого чувства одиночества и отчаяния.

Солдаты Белой армии не надеялись больше увидеть свои дома и семьи. Они превратились в пленников на чужой, враждебной территории без всяких перспектив обрести более приемлемые условия, поскольку не имели ни транспортных, ни денежных средств и нигде не были желанными гостями. Свое новое положение особенно отчетливо мы осознали в день отбытия англичан.

Оставаться им не было никакого смысла: война закончилась. Они стремились домой и получили приказ отбыть на родину. Когда же мы собрались на вокзале, чтобы проводить их, от дружелюбия, взаимопонимания, сложившегося в течение нескольких месяцев нашего сотрудничества, не осталось и следа. Расставание проходило в атмосфере неловкости и сдержанности. Сознание того, что они нас бросают, заставляло англичан чувствовать себя весьма неловко, мы же безмолвно стояли и смотрели, как они садятся на поезд, увозящий их в нормальную жизнь. Когда поезд скрывался в отдалении, мы бросили прощальный взгляд на громоздкие силуэты танков, высившиеся на фоне западного небосклона.

Обида жгла наши души, когда мы вернулись к своей убогой неопределенной жизни в казармах. Люди пали духом. У нас не было никаких дел, нечем было занять и свой мозг. Постепенно вызревало убеждение, что в наших несчастьях виновно командование, что союзники нас обманули, а эстонцы предали. Это убеждение еще более окрепло, когда советская Россия и Эстония начали мирные переговоры.

В начале ноября делегации вновь образовавшихся республик Балтии и Советов встретились в Юрьеве, чтобы обсудить условия мира. Советские дипломаты более всего обращали свою критику в сторону Эстонии, однако, несмотря на многие препятствия, было подписано соглашение о перемирии, что само по себе явилось признанием независимости Эстонии. В ходе дальнейших переговоров вопрос о присутствии на их территории белых стал головной болью для эстонцев. Советская Россия решительно потребовала от Эстонии освободиться от белых и исключить присутствие всякой антисоветской военной организации в пределах эстонской территории.

В то время как проходили переговоры в Юрьеве, в лагерях белых вокруг Нарвы распространялись тревожные слухи. Один из них, казавшийся наиболее достоверным, состоял в том, что эстонские власти согласились передать остатки личного состава Северо-западной армии в руки красных. Солдаты спали с оружием в руках и поклялись, что без боя не сдадутся.

Эстонцы, со своей стороны, усматривали в русских белогвардейцах единственное препятствие к постоянному миру и выказывали свое раздражение в мелочных придирках. Русским офицерам и солдатам на улицах Нарвы приходилось постоянно держаться настороже. Слонявшиеся по городу эстонские солдаты не упускали возможности послать в адрес любого русского военного какую-нибудь колкость, а то и проклятие или оскорбление. Компании эстонцев обступали одиноких русских прохожих, сталкивали их с тротуара и избивали, если те пытались сопротивляться. Однако белогвардейцы, прошедшие испытания революцией и гражданской войной, не собирались сносить это молча. Они ходили в Нарве группами в 10–15 человек с ружьями и ручными гранатами, готовые применить их в случае провокации. Бывало, уличные ссоры превращались в настоящие бои с участием сотен людей и применением пулеметов и бронемашин. Для русских нервное напряжение спорадических стычек сменялось периодами глубокого уныния.

В каждом русском жило одно горячее стремление: покинуть ненавистную Нарву. Белые офицеры задумали пробиться через страны Балтии в Польшу, а оттуда в Крым. Сколь бы ни казался такой план фантастическим, это была единственная возможность вырваться из заточения.

В этот период общего уныния неожиданно вышел приказ, сильно взбудораживший танковый батальон: нас переводили в другое место с определением нового задания. Британские офицеры отбыли морем, оставив танки эстонской армии. Нам дали задание обучать эстонские экипажи. Оно не вызывало энтузиазма по многим причинам, но ничто не могло испортить нам настроение, когда мы, наконец, сели в поезд и покинули Нарву, которая для всех нас стала символом рухнувших надежд.

Пунктом нашего назначения был порт Балтийский, расположенный на морском побережье примерно в 20 милях западнее Ревеля. До революции это была база подводных лодок с приличным армейским гарнизоном, но с обретением Эстонией независимости город утратил свое стратегическое значение, его население сократилось. Выйдя из поезда, мы очутились в сонной, продуваемой ветрами деревне с широкими пустынными улицами. В разных местах высились большие пустые здания, служившие напоминанием того, что порт Балтийский когда-то знавал лучшие дни.

Вскоре после нашего прибытия пошел снег. Я ежедневно совершал прогулки по пляжу, вдыхая морозный зимний воздух, прислушиваясь к завыванию холодного морского ветра, прикрывая глаза ладонью от слепящей белизны льда. Огромное белое пространство вокруг наполняло мою душу чувством одиночества. Казалось, нас высадили на необитаемый остров, окруженный океаном снега.

После беспокойной, враждебной Нарвы порт Балтийский выглядел обителью спокойствия. Сильный мороз мешал нашим занятиям по подготовке танковых экипажей, за исключением одного-двух часов в день, остальное время мы использовали по своему усмотрению. Вынужденный отдых давал возможность вспомнить о прошлом и подумать о будущем.

Не одним долгим вечером я тщетно пытался найти ответ на вопрос о том, что же делать мне самому. Инструктаж эстонцев мог продлиться лишь до лета. После этого каждый военнослужащий должен выбрать место проживания и искать средства существования. Попытка белогвардейца вернуться в Россию была равносильна самоубийству, но никому из нас не хотелось жить в другом месте. Мысль остаться в Эстонии, где ненавидели все русское, казалась непереносимой. Не более привлекательной казалась идея воспользоваться гостеприимством моих финских родственников. С другой стороны, я не имел возможности эмигрировать в какую-либо из стран Запада, преодолеть барьеры, воздвигнутые на пути русских белоэмигрантов.

Чем больше я размышлял, тем больше отдалялся от решения своей проблемы. Ничего не оставалось, как принять ситуацию такой, какой она была. Мои товарищи пришли к такому же выводу, мы жили, не планируя будущего.

Большинство офицеров танкового батальона жили в казармах, некоторые снимали комнаты в частных домах. Мне хотелось найти свой угол, и, осмотревшись, я решил снять комнату на втором этаже одного частного дома. Хозяйка – вдова с двумя детьми – согласилась предоставить мне жилище скорее из соображения не оставлять комнату свободной, предупредить действия эстонских властей, которые, видимо, были вправе использовать незанятую жилую площадь в своих целях.

Мебель включала кровать, стол, два убогих стула и шаткий металлический умывальник в углу. Второй этаж не обогревался, и морозными ночами вода в мойке замерзала. Однако здесь имелось два бесспорных достоинства: уединенность и чистое постельное белье.

Когда мне хотелось побыть одному, я запирал дверь на ключ и лежал в кровати, устремив взгляд в темноту. Вскоре, однако, мне это надоело, и я стал искать общения. Как правило, всегда можно было развлечься игрой в бридж или покер в казармах. Порой мы предавались более изысканным развлечениям.

31 декабря 1919 года было решено отпраздновать наступление Нового года. Когда же мы собрались в темной, холодной, прокуренной комнате, праздничное настроение покинуло нас. Невольно мысли всех присутствующих обратились к покинутым семьям. Воспоминания перенесли нас в то время, когда новогодний праздник отмечался дома в веселой дружеской компании. Нынешнее же празднество выглядело жалким и унылым. С приближением Нового года каждый молчаливо признавал, что его сокровенные пожелания никогда не исполнятся.

Даже старые милые песни звучали натужно и искусственно. В отчаянии мы обратились к строю бутылок, помеченных этикетками с черепом и костями, а также надписями: «Яд – древесный спирт». Это пойло, а также ряд бутылок с плохо очищенной водкой составляли единственно доступные напитки. Мы доводили их до уровня пригодности к употреблению путем фильтрации через вату и разбавления водой, но это не улучшало их вкус и не ослабляло их действие.

После первых двух стаканов в голове у меня все перемешалось, очертания предметов стали двоиться и троиться. В полночь мы встрепенулись и под произнесенный тост опрокинули в себя новые порции спиртного. Я тотчас почувствовал, что больше не выдержу присутствия в этой комнате. Нетвердой походкой я двинулся на улицу и глотнул свежего зимнего воздуха. Холод на удивление быстро прочистил мне мозги, но когда я попытался идти, то начал скользить, упал и не смог подняться на ноги. Инстинкт подсказывал, что я замерзну, если останусь снаружи. Мобилизовав силы, я пополз по снегу, работая руками и коленями. Жесткий ледяной наст царапал запястья над рукавицами, и это подгоняло меня.

Не имею представления, сколько потребовалось времени, чтобы доползти до своего дома, но когда я открыл глаза в первый день Нового года, то обнаружил себя в кровати под одеялом, дрожащего от холода. Руки и ноги не гнулись, я чувствовал боль в каждом суставе. Я не смог явиться на службу, и навестить меня зашла батальонная медсестра. Я попытался убедить ее, что подвергся внезапному приступу ревматизма, но она, негодующе фыркнув, сказала:

– Ваш ревматизм подозрительно пахнет древесным спиртом!

Болезненная скованность удерживала меня в кровати два-три дня, но затем все признаки болезни исчезли. В первый же раз, когда я вышел на прогулку, состоялось знакомство, положившее конец моему уединению. Поздно вечером, проходя мимо вокзала, я увидел девушку с чемоданом в руке, стоявшую на углу. Я остановился и спросил, могу ли быть ей чем-нибудь полезен. Она сказала, что ожидает поезд на Ревель. Зная, что до утра поезда не будет, я предложил девушке провести это время в моей комнате. Она согласилась, и мы провели там три дня.

У девушки был певучий голос и экзотическая, запоминающаяся внешность. Своего имени она мне не сообщила, я узнал от нее только о том, что ее мать владела ателье в Ревеле. Я назвал ее Трилби, а когда по ее просьбе коротко пересказал ей роман Дюморье (Джордж Луи Палмелла Бюссон (1834–1896) – английский писатель, автор романа «Трилби» о натурщице-ирландке. – Примеч. пер.), она пришла в восторг.

После первого визита Трилби часто меня навещала. Это происходило всегда неожиданно. Порой проходило три-четыре дня без какой бы то ни было весточки, затем она появлялась вновь. Я оставлял девушку в своей комнате утром и заставал ее на месте по вечерам.

Трилби неизменно привозила с собой запас виски или джина. После нескольких глотков она гасила керосиновую лампу и просила, чтобы я подробнейшим образом рассказывал о самых жутких сценах, которые я наблюдал во время войны. Ее не интересовали какие-либо истории о жизни на войне – она хотела услышать подробности того, как истекают кровью раненые, как разрывается на куски человеческая плоть, как выглядят окровавленные обезображенные тела.

Моя память сохранила массу таких жутких впечатлений, которые до поры я не осмеливался вспоминать даже про себя, но Трилби вытягивала их из меня. Она сидела на кровати, положив подбородок на колени, беспрерывно дымя сигаретой и глядя на меня золотисто-красными глазами. Когда я вспоминал о чудовищных сценах, силясь заставить Трилби почувствовать их ужасную суть, мне казалось, что я погружаюсь в кровавую атмосферу и не выберусь оттуда никогда.

После посещений Трилби ежедневная рутина служила средством успокоения. Работа занимала не все наше время, но контактов с посторонними людьми у нас не было. Отношения с эстонскими офицерами, которые служили в этом уединенном месте, носили сдержанный и официальный характер, но на время мы утратили ощущение, что являемся незваными гостями в чужой стране.

Жестокая реальность неожиданно напомнила о себе, когда в порт из Ревеля прибыли на шумный пикник эстонские матросы. Вспыльчивые, а порой откровенно буйные, они сошли с поезда, сквернословя и покачиваясь от выпитого. Вид русских белогвардейцев, мирно устроившихся в заштатном эстонском городке, привел их в ярость. Через полчаса после прибытия матросов на улице уже бушевала драка, но налетчики оказались в невыгодном положении. Они сильно уступали нам в численности, и местной полиции не стоило труда их утихомирить. Некоторые из них были заперты в караульном помещении, другие посажены в следующий поезд и отправлены обратно в Ревель. Когда паровоз отъезжал от станции, матросы грозили кулаками и ругались: они обещали вернуться с подкреплением и отомстить за все.

Больше о них никто не вспоминал, об инциденте скоро забыли. Мы с головой окунулись в подготовку к важному событию – благотворительному концерту и балу, которые устраивали эстонцы из танкового батальона. Все русские офицеры получили официальные приглашения, и большинство решилось их принять. Многие из нас забыли о существовании музыки и танцев. Мы мечтали о возможности снова закружиться в вальсе под звуки военного оркестра. Каждый мечтал о предстоящем удовольствии, но по мере приближения бала до нас стали доходить тревожные слухи.

Поговаривали, что эстонские матросы решили использовать вечер танцев для выполнения своей угрозы. Сначала мы сочли это выдумкой, но слухи упорно продолжали циркулировать, и, когда наступил долгожданный день, сомнений в их подлинности не осталось. В полдень на улицах города появились толпы эстонских матросов, в воздухе запахло грозой.

Двое моих друзей и я решили проводить на бал племянницу одного из офицеров. Я чувствовал себя элегантным в свежеотутюженном мундире, однако оказался настолько наивен, что оставил маузер дома. По пути к дому девушки я по привычке заглянул в казарму. Солдаты сидели на койках, усердно прочищая стволы винтовок. В ответ на мой вопрос о причине этого один из солдат сказал с улыбкой:

– Эстонские матросы обещают неприятности, мы хотим быть во всеоружии.

Я постарался успокоить их, но, как только направился к двери, один юный солдат подошел ко мне со словами:

– Надеюсь, вы хорошо развлечетесь, но, если понадобится, зовите нас. А еще лучше – возьмите с собой это.

Незаметно он сунул в карман моего кителя пару яйцевидных ручных гранат. Несмотря на то что во время революции я был свидетелем и более комичных ситуаций, идея посещения танцев с револьвером и гранатами показалась мне абсурдной. Однако солдат был так серьезен, что спорить я не стал.

До дома девушки я дошел без приключений, и отсюда мы вчетвером прибыли в зал ратуши как раз в то время, когда начался концерт. Кроме большого числа военных моряков в голубых мундирах, ничего необычного я не заметил. Испытав облегчение оттого, что обстановка спокойна, мы настроились получить удовольствие от представления. Когда в конце первой части перед антрактом зажегся свет, мы стали изучать лица людей, которые оставались в зале. Эстонские офицеры, капельдинеры, ходили взад и вперед по проходам между рядами; казалось, что ситуация полностью ими контролировалась.

Неожиданно огромный коренастый матрос, сидевший близ центрального прохода, выругался и без всякого повода схватил за погон русского офицера, занимавшего место перед ним. Кто-то стал кричать, эстонские офицеры бросились к буяну, и в зале началась суматоха.

В десятке мест возникли стычки, но матросам не удалось захватить нас врасплох. Еще до осуществления планов мести они были выдворены из зала совместными усилиями эстонских и русских офицеров. Посреди всеобщего возбуждения распорядитель зала встал со своего кресла и объявил, что ввиду непредвиденных обстоятельств оставшаяся часть концертной программы откладывается и немедленно начинаются танцы.

Пока половина офицеров участвовала в драке с матросами на широкой лестнице, ведшей на нижний этаж, другая половина освобождала зал от переносных стульев. Музыканты заняли свои места; шум и ругательства потонули в чудной мелодии вальса. Матросы вновь и вновь пытались оттеснить людей, охранявших дверь в зал, но каждый раз их попытки терпели неудачу. Под пронзительные вопли матросов их спускали по ступенькам каменной лестницы вниз. В танцевальном зале пары скользили и кружились, будто ничего необычного не происходило. Обернувшись, я заметил через плечо, как эстонский офицер методично бил рукояткой револьвера по голове разбушевавшегося матроса. Я постарался избавить девушку от неприятной сцены.

Когда матросы убедились, что лобовые атаки обходятся им дорого, то прекратили драку. Зловещее затишье, установившееся в здании, было нарушено глухими щелчками выстрелов и звоном бьющегося стекла – толпа стреляла с улицы по освещенным окнам. С минуту участники танцев паниковали, но вскоре выяснилось, что стрельба под таким углом не причинит вреда. Серьезную опасность представляли разлетавшиеся осколки стекла. Стараясь не обращать внимания на шум, танцующие пары переместились ближе к внутренней стене зала и возобновили прерванное кружение в вальсе. Беспорядочная стрельба продолжалась три четверти часа, но лишить участников праздничного настроения не удалось. В перерывах между танцами люди менялись местами: те, кто дежурил на лестнице, входили внутрь зала, а те, кто раньше танцевали, выходили покурить и подежурить с пистолетами в руках.

С приближением полуночи шум на улице явился предупреждением, что следует ждать нового нападения. Лестницу заставили столами и креслами, и все приготовились к предстоящему штурму. Вдруг воздух прорезала пулеметная очередь, за которой последовали дикие вопли и разрывы ручных гранат. Во тьме под окнами шел бой. Постепенно шум затих, входная дверь в здание распахнулась, и у подножия лестницы показались знакомые лица: русские солдаты покинули казармы и рассеяли толпу матросов с помощью небольшого подразделения эстонской военной полиции. Когда через час мы шли по пустынным, заснеженным улицам, вокруг стояла тишина, городок погрузился в сон.

С окончанием этого происшествия наша жизнь пошла по-прежнему. После бала между русскими и эстонскими офицерами танкового батальона возникло некоторое взаимопонимание, но в остальном никаких перемен не произошло.

В феврале дни значительно удлинились. Яркое, теплое полуденное солнце возвестило о наступлении весны и напомнило о том, что пора подумать о будущем. Через несколько недель танки надлежало передать эстонцам, и каждый русский в батальоне попадал в неопределенное положение. У многих из нас решение созрело само собой, когда мы неожиданно узнали о содержании конфиденциального сообщения из Ревеля.

Один из кораблей готовился отплыть на Запад. Русские морские офицеры из Эстонии приглашались на службу. О порте назначения и дате отплытия не упоминалось, всех предупредили, что о миссии корабля не должна знать ни одна живая душа. Несколько моих друзей из танкового батальона немедленно приняли приглашение, но текст записки содержал такие неопределенные и озадачивающие формулировки, что у меня не было к ней доверия. Я остался в порту Балтийский. Не хотелось позволить ложным надеждам снова нарушить мою ставшую уже привычной апатию.

Через два дня я сидел в своей комнате, угрюмо вглядываясь во тьму за окном. Хотя я был убежден, что вряд ли кто-то озаботится предоставлением нам транспортного средства для отъезда из Эстонии, эта мысль прочно засела в моем сознании. Комната казалась еще более холодной, а голые стены – еще более убогими, чем обычно. Я опасался нового визита Трилби и очередной ночи на грани умопомешательства. Перспектива провести остаток своей жизни в забытом богом эстонском поселке обратила мое беспокойство в слепую ярость. Я запаниковал, когда понял, что лишаю себя единственного шанса на бегство отсюда.

Взяв фуражку, я сбежал по ступенькам лестницы и бросился на поиски командира. Его несколько озадачило изменение моих планов, но он дал разрешение на отъезд, свое благословение и три с половиной сотни марок из специального фонда. Очередной поезд отбывал из порта Балтийский в пять утра. Я провел остаток ночи в нанесении прощальных визитов. В 4 часа я вернулся в свою комнату для сбора своих скудных пожитков. Собравшись уходить, я сообщил хозяйке дома, что уезжаю, и выслушал в ответ ее пожелания удачи, высказанные дрожавшим, испуганным голосом. Через несколько часов я явился к капитану тральщика «Китобой», пришвартованного к пристани в Ревеле.

У «Китобоя» было славное прошлое. Списанный командованием Императорского российского флота, он всю войну прослужил минным тральщиком Балтийского флота. «Китобой» был свидетелем революции и вместе с другими кораблями оставил Гельсингфорс, чтобы избежать захвата немцами и финнами. Под властью большевиков корабль, один из немногих, оставался в строю. Весной 1919 года командование красных послало его патрулировать один из квадратов акватории Финского залива. Офицеры искусно подготовили мятеж и увели корабль в порт. Во время Гражданской войны он представлял всю военно-морскую мощь Северо-западной армии. В холодное февральское утро, когда я обнажил голову в традиционном русском приветствии и шагнул на борт «Китобоя», в голову пришло осознание того, что это был последний корабль, несущий в балтийских водах боевой стяг Андрея Первозванного.

Команда «Китобоя» состояла из 27 русских морских офицеров. С ними я прежде встречался и потому чувствовал себя вполне комфортно. Через полчаса мне объяснили причины секретности, сопровождавшей наши приготовления, я осознал в полной мере трудность задачи, стоявшей перед капитаном.

Эстонские власти считали себя законными наследниками имущества России в пределах границ республики и стремились завладеть «Китобоем». Но они не хотели произвести неблагоприятное впечатление на представителей союзников в Ревеле и поэтому не предпринимали до сих пор попыток захватить корабль и освободиться от русской команды. Кроме того, они, очевидно, не видели оснований спешить. Артиллерийские батареи острова, сторожившие подходы к порту, а также два современных эсминца, способные легко догнать тихоходный тральщик, служили гарантией невозможности увести «Китобой». В качестве последней меры предосторожности у сходней поставили эстонского солдата следить за малейшими признаками подозрительных действий на борту корабля.

Через день после моего прибытия капитан «Китобоя» получил важные вести. Оба эстонских эсминца приступили к чистке котлов и не могли выйти в море в течение 12 часов. Капитан решил воспользоваться благоприятным случаем.

До захода солнца мы готовились к побегу. Чтобы не привлекать внимания эстонского часового, на палубе не разрешалось появляться более чем пяти членам команды одновременно. С наступлением темноты всей команде было приказано спуститься в трюм, поэтому посторонний наблюдатель не заподозрил бы, что корабль готовится к отплытию.

В двенадцать ночи на пристани появился человек в плаще. Прогуливаясь, он задержался у сходней. Казалось, это был капитан британской армии, вышедший на прогулку в вечерние часы. Эстонский солдат переключил все свое внимание на него. Британец ответил на приветствие эстонца и вступил с ним в дружеский разговор. С полчаса собеседники стояли у неподвижного корабля, общаясь на смеси английского и русского языков. Затем британский капитан зевнул, потянулся и попросил указать дорогу к ближайшему ресторану. Эстонец объяснил, что не должен покидать свой пост, но нарушит приказ, чтобы помочь офицеру-союзнику. Они удалялись, и их голоса звучали все глуше. «Спящий» корабль мгновенно ожил. С десяток фигур-призраков выскочило на палубу, корабль отдал швартовы и направился в море.

Без единого сигнального огня судно бесшумно заскользило по чернильной поверхности моря. Пока «Китобой» медленно продвигался по узкому проливу под жерлами орудий на острове, я сидел на палубе за люком. Затаив дыхание, мы ждали, что в любую минуту артиллерийский грохот взорвет тишину. Между тем мрачные громады волн одна за другой отступали за корму.

Наконец Эстония осталась позади, лишь как череда мерцающих огней на горизонте. «Китобой» вышел в открытое море, и, хотя непосредственная угроза отступила, мы продолжали поглядывать на корму, опасаясь погони. Ночью пришвартовались в Либаве (до 1917 года название латышского порта Лиепая. – Примеч. пер.).

Мы сокрушенно оглядывали панораму русского города, оказавшегося в руках новых хозяев. Латвийские власти питали острую враждебность ко всему русскому. На главной улице города моряки британского эсминца играли в футбол, не беспокоясь о безопасности пешеходов.

Капитан «Китобоя» рассчитывал постоять в Либаве несколько дней, но на следующее утро, когда мы закончили погрузку угля на корабль, дружески настроенный офицер-француз предостерег его: латвийские власти, одержимые желанием владеть собственным флотом и настроенные в отношении российской собственности так же, как и эстонцы, приказали захватить корабль.

С «Китобоя» направили посыльных, чтобы собрать членов экипажа, сошедших на берег. Через час напряженного ожидания, как раз когда последний член экипажа вернулся на борт корабля, мы услышали топот сапог: это многочисленный отряд латышских солдат с ружьями наперевес направлялся к нашему судну.

Капитан находился в каюте, но вахтенный взял ситуацию под контроль. Раздались отрывистые звуки команды, несколько человек бросились к орудию на корме, сдернули чехол и приготовились к стрельбе, другие выкатили на капитанский мостик с правого борта два пулемета. Латышские солдаты отступили за гору ящиков и мешков на пристани. Очевидно, они не ожидали сопротивления, но, когда пришли в себя от изумления, от «Китобоя» их уже отделяли три сотни футов сверкающей водной поверхности. Снова мы избежали захвата корабля без единого выстрела.

Рано утром следующего дня мы подошли в густом тумане к побережью Швеции. Весь день двигались на юго-запад. Когда на морскую поверхность спустилась тьма, мы увидели яркие огни Копенгагена.

Примечания

Короли подплава в море червонных валетов. Примечания

{1} Даты до 1 февраля 1918 г. даны по старому стилю. {2} OCR: Кроми был связником между Локкартом и заговорщиками. {3} Камелек — камин или очаг с открытым огнем для обогревания небольшого помещения. {4} Получив от казны пару рыбин на обед, краском тут же съедал одну, а ее голову и другую рыбину целиком отдавал коку для рыбного супа. Избыток рыбьих голов в жидком супе наводил на мысль о двуглавости воблы. {5} Стационер — судно, постоянно находящееся на стоянке (на станции) в каком-нибудь иностранном или своем, не являющемся базой флота порту с определенной задачей (представительство, разведка, оказание помощи). {6} От Астрахани до означенной линии кратчайшее расстояние — 120 миль, что сравнимо с радиусом действия подводных лодок типа «Касатка». — Примеч. авт. {7} 6 саженей = 11 м, а перископная глубина погружения лодок типа «Касатка» составляла 24 фута, или 4 сажени (7,2 м). Наибольшая осадка лодок при плавании в крейсерском положении равнялась 9,8 фута (3 м), позволяя им в указанной части моря ходить только в надводном положении и только по каналам и фарватерам из Астрахани строго на юг, а также в сторону Гурьева, постоянно производя промеры глубин впереди по курсу. Кроме того, успешная стрельба торпедами становилась возможной лишь при глубине более 7 м: на такую глубину погружалась торпеда, не набравшая ход после выстрела, следовательно, при меньшей глубине она могла коснуться грунта.

31. Что было дальше?

Перевал Дятлова. Смерть, идущая по следу... 31. Что было дальше?

А что было дальше? В самом деле, что могло быть после того, как Комитет государственной безопасности потерпел столь сокрушительный провал в излюбленной отечественными спецслужбами операции по дезинформации? Шутка ли, погибли девять человек, в том числе и непричастные к оперативной комбинации, в том числе - девушки... За это должен был кто-то ответить! Ответил ли? Думается, да. 6 июля 1959 г. произошло событие, которое не имело аналогов в истории советской госбезопасности ни до, ни после указанной даты. Даже в дни "Большого Террора" 1936-38 гг. столь удивительных и необъяснимых событий не происходило. В один день лишились своих постов трое из пяти заместителей Председателя Комитета госбезопасности. Можно сказать, полетели из своих кабинетов с треском... Кто именно? Бельченко Сергей Савич, самый высокопоставленный из отрешённых от должности, являлся на момент отставки генерал-полковником. Родился Бельченко в 1902 г., т.е. в июле 1959 г. ему не исполнилось и шестидесяти лет. С 1924 г. Сергей Савич находился на действительной военной службе, в 1927 г. переведён в погранвойска ОГПУ-НКВД. Попав в систему госбезопасности, Бельченко сделал там успешную карьеру, став настоящим профессионалом этого - весьма специфического !- рода деятельности. С июля 1941 г. он являлся заместителем начальника Особого отдела НКВД Западного фронта, на его плечах лежали тяготы той самой контрразведывательной работы, о которой ныне снимают телесериалы. Он организовывал облавы на абверовских парашютистов в тылах фронта, лично их допрашивал, вскрывал уже внедрённую в войска агентуру, курировал связанную с этим следственную работу.

Chapter IV

The voyage of the Beagle. Chapter IV. Rio Negro to Bahia Blanca

Rio Negro Estancias attacked by the Indians Salt-Lakes Flamingoes R. Negro to R. Colorado Sacred Tree Patagonian Hare Indian Families General Rosas Proceed to Bahia Blanca Sand Dunes Negro Lieutenant Bahia Blanca Saline Incrustations Punta Alta Zorillo. JULY 24th, 1833.—The Beagle sailed from Maldonado, and on August the 3rd she arrived off the mouth of the Rio Negro. This is the principal river on the whole line of coast between the Strait of Magellan and the Plata. It enters the sea about three hundred miles south of the estuary of the Plata. About fifty years ago, under the old Spanish government, a small colony was established here; and it is still the most southern position (lat. 41 degs.) on this eastern coast of America inhabited by civilized man. The country near the mouth of the river is wretched in the extreme: on the south side a long line of perpendicular cliffs commences, which exposes a section of the geological nature of the country. The strata are of sandstone, and one layer was remarkable from being composed of a firmly-cemented conglomerate of pumice pebbles, which must have travelled more than four hundred miles, from the Andes. The surface is everywhere covered up by a thick bed of gravel, which extends far and wide over the open plain. Water is extremely scarce, and, where found, is almost invariably brackish.

Глава 12

Борьба за Красный Петроград. Глава 12

Колоссальную работу по обороне Петрограда выполняла коммунистическая партия. Петроградские городской и губернский комитеты РКП(б) приняли все меры к тому, чтобы обеспечить перелом на ближайшем фронте и наряду с этим подготовить город к обороне изнутри. На призыв Петрограда откликнулись не только ближайшие губернские комитеты партии, но и более отдаленные. Посильная помощь оказывалась со всех сторон. Под непосредственным руководством партии проходила вся работа внутренней обороны города: коммунисты, поставленные под ружье с первых же дней поражения полевых частей Красной армии, явились той внутренней силой, на которую ложилась тяжелая обязанность встретить противника в случае его вторжения в пределы города. В последующие дни октября коммунисты играли роль связующего звена, цементировали районные отряды внутренней обороны, поднимали боевое настроение бойцов отряда, выполняли самые трудные и сложные задания по обороне города. Наряду с мужчинами-партийцами принимали активное участие и [415] женщины — члены партии, роль которых, как и работниц вообще, отмечалась выше в связи с деятельностью районов. Значительная часть коммунистов пошла на усиление полевых частей Красной армии и, принимая участие в целом ряде боев на фронте с Северо-западной армией, показывала пример стойкости и героизма. Общую картину состояния организации г. Петрограда в 1919 г. можно восстановить только по тем статистическим данным, которые были результатом произведенной в январе 1920 г. переписи наличного состава членов Петроградской организации по спискам коллективов и при проверке членских карточек, но без непосредственного опроса членов организации.

Глава 26

Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914–1919. Глава 26

Вскоре после отступления Генштаб реорганизовал армию. Были проведены перестановки в командном составе, слияния дивизий и полков, созданы новые воинские части. Во многом претерпел изменения и весь личный состав. Я не удивился, когда получил приказ о переводе с бронепоезда во вновь формируемый танковый батальон. Расставание с приятелями-офицерами и командой бронепоезда, конечно, опечалило, но перспектива службы в танковом подразделении казалась заманчивой. В моем случае на перевод в другую воинскую часть повлияли два фактора: во-первых, желание моих флотских друзей, уже находящихся при танках, чтобы я проходил службу вместе с ними; во-вторых, мое знание английского языка на рабочем уровне. Три больших тяжелых танка и два легких представляли собой весомый вклад союзников в Северо-западную армию. Будучи новейшим вооружением, еще не использовавшимся в России, танки прибыли в сопровождении 40 британских офицеров и солдат. Идея состояла в том, что, пока русские не научатся управлять машинами, их экипажи будут формироваться наполовину из англичан. Формирование такого подразделения – сложная проблема, но отношения между русскими и англичанами изначально отличались дружелюбием, уже после первой недели между ними возникла взаимная искренняя симпатия. Большей частью это было заслугой полковника из Южной Африки и русского флотского капитана. Оба олицетворяли лучшие качества боевого офицерства своих стран. Русские отдавали должное мотивам, которые побудили британских офицеров добровольно включиться в борьбу с большевиками, англичане, в свою очередь, относились к русским чутко и тактично.

1. Состав туристической группы. История похода

Перевал Дятлова. Смерть, идущая по следу... 1. Состав туристической группы. История похода

23 января 1959г. из Свердловска выехала группа туристов в составе 10 человек, которая поставила своей задачей пройти по лесам и горам Северного Урала лыжным походом 3-й (наивысшей) категории сложности. За 16 дней участники похода д.б. преодолеть на лыжах не менее 350 км. и совершить восхождения на североуральские горы Отортэн и Ойко-Чакур. Формально считалось, что поход организован туристской секцией спортивного клуба Уральского Политехнического Института (УПИ) и посвящён предстоящему открытию 21 съезда КПСС, но из 10 участников четверо студентами не являлись. Кратко остановимся на персональном составе группы, поскольку в ходе дальнейшего повествования имена и фамилии этих людей будут упоминаться постоянно. Итак: - Дятлов Игорь Алексеевич, 1937 г.р., руководитель похода, студент 5-го курса радиотехнического факультета УПИ, высокоэрудированный специалист и, безусловно, талантливый инженер. Уже на 2-м курсе Игорь разработал и собрал УКВ-радиостанции, которые использовались для связи двух групп во время турпохода в 1956 г. по Саянам. Кстати, с этими радиостанциями был связан весьма неприятный для самолюбия Дятлова инцидент: при распределении весовой нагрузки между участниками похода Игорь завысил их вес на 3 кг. Сделал это он для того, чтобы ему в рюкзак не положили лишнего груза. Дятлов был пойман на лжи на третий день похода, изобличён и претерпел, должно быть, немало неприятных минут. Произошедшее, впрочем, вовсе не отменяет его безусловного инженерного таланта. Он являлся разработчиком малоразмерной печки, которая использовалась в походах в 1958-59 гг. и доказала свою функциональность.

Les Grandes Misères de la guerre

Jacques Callot. Les Grandes Misères de la guerre, 1633

Les Grandes Misères de la guerre sont une série de dix-huit eaux-fortes, éditées en 1633, et qui constituent l'une des œuvres maitresses de Jacques Callot. Le titre exact en est (d'après la planche de titre) : Les Misères et les Malheurs de la guerre, mais on appelle fréquemment cette série Les Grandes Misères... pour la différencier de la série Les Petites Misères de la guerre. Cette suite se compose de dix-huit pièces qui représentent, plus complètement que dans les Petites Misères, les malheurs occasionnés par la guerre. Les plaques sont conservées au Musée lorrain de Nancy.

23. Понятие «контролируемой поставки» как комплексного оперативно-розыскного мероприятия органов государственной безопасности (внутренних дел)

Перевал Дятлова. Смерть, идущая по следу... 23. Понятие «контролируемой поставки» как комплексного оперативно-розыскного мероприятия органов государственной безопасности (внутренних дел)

Однако, сильно радиоактивные вещи среди поклажи туристов всё же оказались. И это обстоятельство заставляет предполагать, что поход группы Игоря Дятлова с самого начала планировался как очень необычный. В этом нас убеждает ряд весьма странных событий и совпадений, связанных как с отдельными участниками похода, так и событиями вокруг него. Смеем предположить, что переноска вещей осуществлялась отнюдь не в тайне от компетентных органов и не являлась преступной. Кто-то из группы Игоря Дятлова нёс два свитера и штаны с радиоактивной пылью для передачи их в заранее обусловленном месте группе "транзитных" агентов. Передача эта планировалась изначально, причём задолго до похода, и встреча с "транзитёрами" на склоне Холат-Сяхыл вовсе не была случайной. Запланированную КГБ операцию мы назвали бы сейчас "контролируемой поставкой", но в те годы такого понятия не существовало. Впервые это словосочетание появилось в 1988 г. в "Конвенции ООН о борьбе против незаконного оборота наркотических средств и психотропных веществ". В самом широком смысле под "контролируемой поставкой" понимается метод, при котором допускаются вывоз, провоз или ввоз на территорию одного или нескольких государств незаконных или вызывающих подозрение партий груза с ведома и под надзором их компетентных органов в целях расследования какого-либо преступления и выявления лиц, участвующих в совершении этого преступления.

Contact

Contact information of Proistoria.org

E-mail: proistorian@gmail.com

Таблица 1а

Короли подплава в море червонных валетов. Приложение. Таблица 1а. Тактико-технические характеристики первых советских подводных лодок, находившихся на вооружении с 1930 по 1941 гг.

Тактико-технические характеристики первых советских подводных лодок, находившихся на вооружении с 1930 по 1941 гг. Тип, серия (количество единиц, вступивших в строй до 22.06.41) Водоизмещение надводное, т Длина, м Скорость хода макс, надв./подв. ходами Дальность плавания наибольшая надв./подв.

Eneolithic

Eneolithic : from 5000 to 3300 BC

Eneolithic : from 5000 to 3300 BC.

1648 - 1715

С 1648 по 1715 год

От Вестфальского мира и конца Тридцатилетней войны в 1648 до смерти Людовика XIV Французского в 1715.