Глава X

Огненная Земля


Огненная Земля, первое прибытие
Бухта Доброго Успеха
Огнеземельцы на корабле
Встреча с дикарями
Лесной пейзаж
Мыс Горн
Бухта Вигвамов
Жалкое положение дикарей
Голод
Людоеды
Матереубийство
Религиозные чувства
Сильный шторм
Канал Бигля
Пролив Понсонби
Сооружение вигвамов и поселение огнеземельцев
Раздвоение канала Бигля
Ледники
Возвращение на корабль
Вторичное посещение населения
Равенство между туземцами


17 декабря 1832 г. — Покончив с Патагонией и Фолклендскими островами, я опишу теперь наше первое прибытие на Огненную Землю. Вскоре после полудня мы обогнули мыс Сан-Диего и вышли в знаменитый пролив Ле-Мер. Мы держались близко к берегу Огненной Земли, но среди облаков виднелись очертания суровой, негостеприимной Земли Статен. Во второй половине дня мы бросили якорь в бухте Доброго Успеха. При входе в бухту нас приветствовали туземцы — таким способом, какой подобал жителям этой дикой страны. Группа огнеземельцев, отчасти скрытая дремучим лесом, сидела на утесе, нависшем над морем, и, когда мы проплывали мимо, они вскочили и, размахивая своими рваными плащами, принялись испускать громкие, зычные крики. Дикари последовали за кораблем, и перед самым наступлением темноты мы увидели их костер и вновь услышали дикие крики. Бухта представляет собой живописное водное пространство, наполовину окруженное низкими, округленными горами из метаморфического глинистого сланца, покрытыми до самой воды густым, мрачным лесом. Одного взгляда на этот ландшафт было достаточно, чтобы я понял, как сильно отличается он от всего, что я когда-либо видел. Ночью дул свежий ветер и с гор на нас неслись сильные шквалы. Нам пришлось бы плохо в это время в открытом море, и мы, как и другие мореплаватели, имели все основания назвать наше убежище бухтой Доброго Успеха.

Утром капитан направил отряд с целью завязать сношения с огнеземельцами. Когда мы подъехали на расстояние человеческого голоса, один из четырех туземцев вышел навстречу нам и стал отчаянно кричать, желая указать нам, где высадиться. Когда мы вышли на берег, дикари, казалось, несколько встревожились, но продолжали разговаривать и чрезвычайно быстро жестикулировать. То было, безусловно, самое странное и любопытное зрелище, какое я когда-либо видел; я не представлял себе, как велика разница между дикарем и цивилизованным человеком — она больше, чем между диким и домашним животным, поскольку у человека больше способности к усовершенствованию. Переговоры вел главным образом старик, по-видимому, глава семейства; трое остальных были сильные молодые люди, ростом около 6 футов. Женщины и дети были отосланы прочь. Эти огнеземельцы совершенно не похожи на тщедушную и жалкую расу людей, живущих дальше на запад; они ближе к знаменитым патагонцам Магелланова пролива. Единственную их одежду составляет плащ, сделанный из шкуры гуанако, шерстью наружу; этот плащ они набрасывают на плечи, так что тело их столь же часто бывает обнажено, как и прикрыто. Кожа у них медно-красного цвета.

У старика вокруг головы была повязка из белых перьев, сдерживавшая отчасти его черные грубые и спутанные волосы. Лицо его пересекали две широкие поперечные полосы: первая, нанесенная яркой красной краской, шла от одного уха к другому и захватывала верхнюю губу, вторая, белая как мел, тянулась выше первой и параллельно ей, так что даже веки были выкрашены. Двое других мужчин были разукрашены полосками черной пудры, приготовленной из древесного угля. Вся группа в целом была очень похожа на чертей, появляющихся на сцене театра в представлениях вроде «Волшебного стрелка».

Самая поза их была какая-то униженная, а выражение лиц недоверчивое, изумленное и испуганное. После того как мы подарили им ярко-красной материи, они тотчас же повязали ее вокруг шеи и стали нашими приятелями. Это выразилось в том, что старик стал похлопывать нас по груди и производить какие-то кудахчущие звуки, вроде тех, что издают люди при кормлении цыплят. Я прогулялся со стариком, и он повторил это доказательство своей дружбы несколько раз, а в заключение отпустил мне три сильных шлепка — по груди и по спине одновременно. Затем он обнажил свою грудь, чтобы и я ответил ему такой же любезностью: я исполнил это, и он был, казалось, чрезвычайно доволен. Если исходить из наших понятий, язык этих людей едва ли заслуживает названия членораздельного1. Капитан Кук сравнивает его со звуками, которые издает человек, прочищая горло, но, конечно, ни один европеец, даже прочищая горло, никогда не издавал такого количества хриплых, гортанных и щелкающих звуков.

Они прекрасно умеют подражать: стоило кому-нибудь из нас кашлянуть, зевнуть или сделать какое-нибудь необычное движение, как они немедленно все это повторяли. Кое-кто из нас начал было косить глазами; но одному из молодых огнеземельцев (у которого, все лицо, кроме белой полосы поперек глаз, было выкрашено в черный цвет) удалось состроить еще более отвратительные гримасы. Они могли совершенно правильно повторять каждое слово в любой фразе, с которой мы к ним обращались, и некоторое время помнили эти слова. А ведь мы, европейцы, все знаем, как трудно различать отдельные звуки в речи на чужом языке. Кто из нас, например, уследит за фразой, произносимой американским индейцем и состоящей более чем из трех слов? У всех дикарей, по-видимому, необыкновенно развита эта способность подражания.

Мне рассказывали, пойти в тех же словах, о такой же забавной манере у кафров; австралийцы также давно прославились своей способностью так подражать человеку и изображать его походку, что того можно узнать. Чем объяснить этот дар? Не следствие ли это более частого упражнения восприятий и более обостренных ощущений у всех людей, пребывающих в диком состоянии, по сравнению с людьми давно цивилизованными?

Когда мы затянули песню, я думал, огнеземельцы повалятся наземь от изумления. С не меньшим удивлением глядели они на наши танцы; но один из молодых людей, когда его попросили, оказался не прочь повальсировать. Казалось, они мало привыкли к европейцам, но были знакомы с нашим огнестрельным оружием и боялись его; ничем нельзя было соблазнить их взять в руки ружье. Они просили дать им ножи, называя их испанским словом кучилья, и поясняли, чего хотят, показывая, будто держат во рту кусок ворвани и желают не рвать его, а резать.

До сих пор я еще ни разу не говорил об огнеземельцах, которые находились на борту «Бигля». В предыдущее плавание кораблей «Адвенчер» и «Бигль» с 1826 по 1830 г. капитан Фиц-Рой взял группу туземцев в качестве заложников за пропавшую шлюпку, из-за кражи которой партия, занимавшаяся съемкой, оказалась в большой опасности; некоторых из этих туземцев, а также одного ребенка, купленного за перламутровую пуговицу, он взял с собой в Англию и решил воспитать их и наставить в вере за свой собственный счет. Желание вернуть этих туземцев на родину было одним из главных мотивов, побудивших капитана Фиц-Роя предпринять настоящее плавание, и, прежде чем Адмиралтейство решило послать экспедицию, он великодушно нанял судно, чтобы самому отвезти их обратно. Туземцев сопровождал миссионер Маттьюс; о нем и о туземцах капитан Фиц-Рой опубликовал полный и превосходный отчет. Первоначально отсюда было взято двое мужчин, один из которых умер в Англии от оспы, мальчик и маленькая девочка, и вот теперь у нас на борту находились Йорк Минстер, Джемми Баттон (его второе имя [пуговица] выражает собой ту «монету», за которую он был приобретен) и Фуэгия Баскет. Йорк Минстер был зрелый мужчина, низенький, толстый и сильный; нрава он был замкнутого, молчаливого и угрюмого, но, если его раздражали, он бурно вспыхивал; к немногим своим друзьям на корабле он привязывался очень сильно; способности у него были хорошие. Джемми Баттон был всеобщим любимцем, но был так же вспыльчив; выражение его лица сразу же говорило о приветливом нраве. Он был весел, часто смеялся и удивительно сочувствовал чужому страданию; когда в море бывало бурно, я часто немного страдал морской болезнью, и он обыкновенно подходил ко мне и говорил жалобным голосом: «Бедный, бедный малый!» Но сам факт, что человек может страдать морской болезнью, ему, привыкшему к жизни на воде, казался слишком смешным, и он обыкновенно бывал принужден отвернуться в сторону, чтобы скрыть улыбку или смех, а затем уже повторял свое «Бедный, бедный малый!» Он был патриот и любил превозносить свое племя и свою страну, в которой, по его буквальному выражению, была «масса деревьев», а все остальные племена бранил; он упорно твердил, что в его стране нет дьявола. Джемми был низкого роста, толст и жирен, но гордился своей наружностью; он обычно носил перчатки, аккуратно подстригал волосы и бывал в отчаянии, если его начищенные до блеска башмаки пачкались. Ему нравилось любоваться на себя в зеркало, и один веселый маленький индейский мальчик с Рио-Негро, находившийся несколько месяцев на нашем корабле, вскоре подметил это и обыкновенно передразнивал его; Джемми, всегда немного ревновавшему к мальчугану за то внимание, которое тому уделяли, это отнюдь не нравилось, и он говаривал, чуть презрительно повернув голову: «Очень много жаворонок!» Когда я думал обо всех его многочисленных достоинствах, мне казалось особенно удивительным, что он принадлежит к одной и той же расе с теми жалкими, низко развитыми дикарями, которых мы впервые здесь встретили, и, без сомнения, отличается теми же особенностями, что и они. Наконец, Фуэгия Баскет была милая, скромная, сдержанная молодая девушка с довольно приятным, хотя иногда угрюмым, выражением лица; она очень скоро выучилась всему, особенно языкам. Эта способность проявилась у нее в том, как быстро она выучилась немного говорить по-португальски и по-испански, пока ее оставляли на короткое время на берегу в Рио-де-Жанейро и Монтевидео, а также в знании ею английского языка. Йорк Минстер очень ревниво относился ко всякому вниманию, которое ей уделялось: было ясно, что он решил на ней жениться, как только они поселятся на берегу.

Несмотря на то, что все трое неплохо говорили и понимали по-английски, исключительно трудно было получить у них подробные сведения об обычаях их земляков; частично это объясняется тем, что их явно затруднял выбор между двумя даже самыми простыми альтернативными понятиями. Каждый, кто имел дело с очень маленькими детьми, знает, как редко можно получить от них ответ даже на простой вопрос, черна или бела какая-нибудь вещь: понятия о черном и белом, по-видимому, попеременно заполняют их сознание. Так обстояло дело и с этими огнеземельцами, и оттого вообще невозможно было выяснить путем перекрестных вопросов, правильно ли мы поняли то, что они сказали. Зрение у них было удивительно острое; хорошо известно, что моряки в результате долгого упражнения в состоянии различать далекие предметы гораздо лучше сухопутных жителей, но Йорк и Джемми в этом отношении оставляли далеко позади всех моряков на борту; несколько раз они объявляли, что за предмет виднеется вдали, и, несмотря на общее сомнение, правота их подтверждалась, когда прибегали к помощи подзорной трубы. Они были вполне осведомлены об этой своей способности, и Джемми, бывало, когда был не в ладу с вахтенным офицером, говорил: «Мой видит корабль, мой не говорит».

Любопытно было наблюдать, когда мы высадились, поведение дикарей в отношении Джемми Баттона; они сразу же заметили разницу между ними и нами и много толковали друг с другом по этому поводу. Старик обратился к Джемми с длинной речью, в которой, по-видимому, приглашал его остаться с ним. Но Джемми очень плохо понимал их язык, и, кроме того, он совершенно устыдился своих соотечественников. Когда затем на берег вышел Йорк Мин-стер, они приняли его таким же образом и сказали, что ему следует побриться, хотя на лице у него не было и двух десятков волосков, в то время как у нас у всех бороды не были даже подстрижены. Они рассматривали цвет его кожи и сравнивали с нашими. Когда один из нас обнажил руку, они выразили живейшее удивление и восхищение ее белизной, точь-в-точь как орангутанги, которых я наблюдал в зоологических садах. Нам казалось, что двух-трех офицеров, которые были ниже ростом и светлее, они приняли, несмотря на бороды, их украшавшие, за женщин нашего отряда. Самый высокий из огнеземельцев был явно очень обрадован, когда мы обратили внимание на его рост. Когда его поставили спина к спине с самым высоким из экипажа нашей шлюпки, он всячески старался забраться на более высокое место и привстать на цыпочки. Он раскрывал рот, чтобы показать свои зубы, поворачивал голову, чтобы показать себя в профиль, и все это проделывал с такой готовностью, что, я уверен, он считал себя первым красавцем на Огненной Земле. После того как у нас прошло первое чувство сильнейшего изумления, странная смесь удивления и подражания, которую обнаруживали эти дикари каждую минуту, казалась лишь чрезвычайно смешной.

На следующий день я попытался как-нибудь проникнуть в глубь страны. Огненную Землю можно представить себе как гористую страну, которая частично погрузилась в море, отчего глубокие заливы и бухты занимают те места, где должны были находиться долины. Склоны гор, за исключением открытого западного берега, от самой воды сплошь покрыты лесом. Деревья доходят до высоты от 1 000 до 1 500 футов, где сменяются полосой торфяника с очень мелкими альпийскими растениями; последняя в свою очередь сменяется поясом вечных снегов, который, согласно капитану Кингу, опускается в Магеллановом проливе до высоты от 3 000 до 4 000 футов. В любой части страны даже акр ровной земли — большая редкость. Я помню только один плоский клочок земли, близ бухты Голода, да еще один, несколько больший, близ рейда Гуре. И в том и в другом месте, как, впрочем, везде, поверхность покрыта толстым слоем топкого торфа. Даже в лесу не видно почвы под массой медленно гниющих растительных веществ, пропитанных водой и потому проваливающихся под ногой.

Убедившись в том, что мои попытки проложить себе дорогу через леса почти безнадежны, я пошел по течению одного горного потока. Сначала я едва мог пробираться вперед из-за водопадов и множества поваленных деревьев; но вскоре русло потока стало несколько более открытым, так как разливы размыли его берега. В течение часа я продолжал медленно продвигаться вперед вдоль неровных каменистых берегов и был щедро вознагражден величием открывшейся мне картины. Мрачная глубина ущелья вполне гармонировала с заметными повсюду следами потрясений. Везде лежали неправильной формы каменные громады и опрокинутые деревья; другие деревья хотя еще и держались прямо, но уже сгнили до самой сердцевины и готовы были упасть. Эта перепутанная масса полных жизни и погибших растений напомнила мне тропические леса; но тут было и различие: в этих тихих дебрях господствует, видимо, дух Смерти, а не Жизни. Я шел по течению, пока не достиг одного места, где большой оползень расчистил путь прямо по склону горы. По этой дороге я поднялся на значительную высоту, откуда открылась обширная панорама окружающих лесов. Все деревья принадлежат к одному виду бука — Fagus betuloides; число других видов бука, а также Drimys wintcri совсем незначительно2. Этот бук (Fagus betuloides) сохраняет свою листву круглый год, но она какого-то особенного буровато-зеленого цвета с желтым оттенком. Весь ландшафт, окрашенный в этот цвет, имеет мрачный, унылый вид, тем более что его не часто оживляют лучи солнца.

20 декабря. — Одну сторону бухты образует гора высотой около 1 500 футов, которую капитан Фиц-Рой назвал по имени сэра Дж. Банкса, в память о его злополучной экскурсии, стоившей жизни двоим его спутникам и едва не погубившей д-ра Соландера. Снежная метель — причина несчастья — произошла в середине января, соответствующего нашему июлю, и на широте Дарема! Мне очень хотелось взобраться на вершину этой горы, чтобы пособирать альпийские растения, потому что ниже очень мало каких бы то ни было цветов. Мы пошли по течению того же ручья, вдоль которого я шел накануне, пока он не иссяк, после чего были вынуждены пробираться вслепую между деревьями. Деревья из-за резких ветров были низкорослые, толстые и сгорбленные. Наконец мы достигли места, которое издали казалось ковром прекрасной зеленой травы, но, к нашей досаде, оказалось сплошной массой небольших буков, высотой от четырех до пяти футов. Они стояли тесно друг к другу, как бук к живой изгороди сада, и нам пришлось пробираться по этой ровной, но обманчивой с виду поверхности. Потрудившись еще немного, мы добрались до торфяника, а затем до обнаженной сланцевой породы.

Этот холм соединялся гребнем с другим, отстоявшим на несколько миль и более высоким, — так что на нем даже виднелись снеговые пятна. Так как было еще не поздно, я решил пройтись туда и по дороге пособирать растения. Это было бы очень трудно, если бы здесь не было прямой тропинки, протоптанной гуанако: животные эти, как овцы, всегда идут по одному и тому же пути. Добравшись до холма, мы обнаружили, что он самый высокий в ближайшей окрестности и воды с него текли к морю в противоположных направлениях. Перед нами широко открылась окрестная местность: к северу простиралось топкое болото, зато к югу открывался дикий, величественный пейзаж, подобающий Огненной Земле. В нем было какое-то таинственное величие: гора возвышалась за горой, их прорезали глубокие долины, и все покрывал густой, темный лесной массив. Даже воздух в этом климате, где один шторм с дождем, градом и мокрым снегом сменяет другой, кажется темнее, чем повсюду в других местах. Когда в Магеллановом проливе смотришь из бухты Голода прямо на юг, отдаленные каналы между горами кажутся такими мрачными, будто ведут за пределы этого мира.

21 декабря. — «Бигль» снялся с якоря; на следующий день, воспользовавшись необычным здесь легким восточным бризом, мы подошли к островам Барневельт и, пройдя мимо мыса Обмана с его каменистыми пиками, около 3 часов дня обогнули бурный мыс Горн. Вечер был тихий и светлый, и мы наслаждались прекрасным видом окрестных островов. Мыс Горн, однако, требовал своей дани и перед наступлением ночи стал посылать порывы ветра прямо нам навстречу. Мы повернули в открытое море, а на другой день снова подошли к берегу и впереди, с наветренной стороны, увидели этот знаменитый мыс в его настоящем виде: он был окутан дымкой, а вокруг его смутных очертаний бушевали ветер и вода. Большие черные тучи, клубясь, носились по небу, а шквалы дождя с градом налетали на нас так неистово, что капитан решил укрыться в бухте Вигвамов. Эта уютная бухточка расположена неподалеку от мыса Горн; здесь, в спокойной воде, мы бросили якорь в сочельник. О буре, бушевавшей вокруг бухты, напоминали нам только налетавшие время от времени с гор порывы ветра, от которых корабль качало на якорях.

25 декабря. — У самой бухты возвышается на 1 700 футов остроконечный холм, называемый пиком Катера. Окрестные острова все состоят из конических массивов заленокаменной породы, иногда в сопровождении менее правильной формы холмов обожженного и видоизмененного глинистого сланца. Эту часть Огненной Земли можно рассматривать как последний отрог той опустившейся горной цепи, о которой я уже упоминал. Бухта получила свое название бухты Вигвамов от стоявших здесь нескольких жилищ огнеземельцев; впрочем, с равным основанием так можно было бы назвать любую бухту по соседству. Здешние жители, питающиеся главным образом моллюсками, вынуждены постоянно менять свое местопребывание; но через некоторые промежутки времени они возвращаются на прежние места, о чем свидетельствуют кучи старых раковин, часто достигающие, должно быть, многих тонн весом. Эти кучи можно разглядеть издалека по ярко-зеленому цвету некоторых растений, неизменно на них растущих. Среди последних можно указать дикий сельдерей и цинготную траву, два очень полезных растения, с употреблением которых туземцы незнакомы.

Вигвам огнеземельцев по своим размерам и форме похож на копну сена. Он состоит всего-навсего из нескольких сучьев, воткнутых в землю и очень плохо прикрытых с одной стороны несколькими пучками травы и тростника. Сооружение такого вигвама не может занять и часу, да и пользуются им всего несколько дней. На рейде Гуре я видел, как один из этих нагих людей спал в убежище, которое укрывало его ничуть не лучше, чем заячья нора. Человек этот, очевидно, жил одиноко, и Йорк Минстер говорил, что он «очень плохой человек» и, наверно, что-нибудь украл. На западном берегу, впрочем, вигвамы несколько лучше, так как покрыты тюленьими шкурами. Мы были задержаны здесь на несколько дней плохой погодой. Климат тут безусловно очень плохой: летнее солнцестояние уже прошло, и все-таки на холмах ежедневно падал снег, а в долинах шел дождь со снегом. Термометр большей частью показывал около 7°, но по ночам температура падала до 3,5°—4,5°. Вследствие постоянной сырости воздуха и непогоды, без единого веселого проблеска солнца, климат этот мог бы показаться даже хуже, чем он есть на самом деле.

Направляясь однажды в шлюпке к берегу близ острова Уолластона, мы повстречались с челноком, в котором находилось шестеро огнеземельцев. Это были самые жалкие и убогие создания, каких я когда-либо видел. На восточном берегу у туземцев, как мы видели, есть плащи из шкур гуанако, на западном они имеют тюленьи шкуры. Здесь же у племен, живущих посредине, мужчины носят обыкновенно выдровую шкуру или какой-нибудь маленький лоскуток, примерно с носовой платок, едва достаточный, чтобы прикрыть спину до поясницы. Эта накидка стягивается на груди тесемками и, смотря по тому, откуда дует ветер, передвигается из стороны в сторону. Но те огнеземельцы, которых мы встретили в челноке, были совсем нагие, и даже одна взрослая женщина была совершенно в таком же виде. Шел сильный дождь, и по телу ее струилась дождевая вода вместе с морскими брызгами. В другой бухте, неподалеку отсюда, женщина, кормившая грудью новорожденного ребенка, подошла однажды к кораблю и оставалась на месте просто из любопытства, в то время как мокрый снег падал и таял на ее обнаженной груди и на теле ее голого младенца! Эти жалкие бедняги были какими-то недоростками, их безобразные лица были вымазаны белой краской, кожа была грязная и засаленная, волосы спутаны, голоса неблагозвучны, а жесты порывисты. Глядя на таких людей, едва можно поверить, что это наши ближние, живущие в одном мире с нами. Весьма часто строят предположения по поводу того, какую радость может доставлять жизнь некоторым низшим животным; но куда уместнее было бы поставить тот же вопрос относительно этих дикарей! Ночью эти люди, голые и едва защищенные от ветра и дождя здешнего бурного климата, спят по пяти, по шести часов на сырой земле, свернувшись подобно животным. Как только наступит отлив, зимой ли, летом, ночью или днем, они должны подниматься, чтобы набрать моллюсков на камнях; женщины же либо ныряют за морскими ежами, либо терпеливо сидят в своих челноках и волосяными удочками с приманкой, но без всякого крючка, время от времени резким движением вытаскивают мелкую рыбку. Если убьют тюленя или найдут в море гниющий труп кита, то это уже праздник; к такой жалкой пище присоединяются еще немногочисленные безвкусные ягоды и грибы.

Они часто страдают от голода; я слышал любопытный рассказ м-ра Лоу, капитана тюленепромышленного судна, который был близко знаком с туземцами этой страны, о положении живших на западном берегу ста пятидесяти туземцев, очень истощенных и сильно бедствовавших. Непрерывные штормы не позволяли женщинам собирать моллюсков на камнях, а выйти на своих челноках в море за тюленями они тоже не могли. Однажды утром небольшая группа этих людей ушла, и остальные индейцы объяснили Лоу, что те отправились в четырехдневное путешествие в поисках пищи; по их возвращении Лоу вышел к ним навстречу: они выглядели чрезвычайно усталыми; каждый нес большой прямоугольный кусок вонючей китовой ворвани, просунув голову через дыру в середине куска, подобно тому, как гаучосы надевают свои пончо (плащи). Как только ворвань внесли в вигвам, один старик разрезал ее на тонкие ломтики и, бормоча над ними, поджаривал их с минуту, а затем роздал голодному племени, которое все это время хранило глубокое молчание. М-р Лоу полагает, что, когда кита выбросит на берег, туземцы зарывают большие куски его в песок про запас на голодное время; один туземный мальчик, находившийся у него на борту, однажды нашел зарытый таким образом запас. Различные племена, воюя между собой, становятся людоедами. На основании совпадающих, но совершенно независимых показаний мальчика, нанятого м-ром Лоу, и Джемми Баттона можно считать совершенно несомненным, что зимой, побуждаемые голодом, огнеземельцы убивают и поедают своих старых женщин раньше, чем собак; когда м-р Лоу спросил мальчика, почему они так поступают, тот отвечал: «Собачки ловят выдр, а старухи нет». Мальчик описывал, как умерщвляют старух, держа их над дымом до тех пор, пока они не задохнутся; он в шутку передразнивал их вопли и показывал, какие части их тела считаются особенно вкусными. Как ни ужасна должна быть подобная смерть от рук своих друзей и родственников, еще ужаснее подумать о том страхе, который должны испытывать старухи, когда начинает подступать голод; нам рассказывали, что они тогда часто убегают в горы, но мужчины гонятся за ними и приводят обратно на бойню у их собственных очагов!

Капитану Фиц-Рою так и не удалось убедиться в том, что у огнеземельцев есть сколько-нибудь ясная вера в загробную жизнь. Иногда они хоронят своих покойников в пещерах, иногда в горных лесах, и мы не знаем, какие обряды они при этом совершают. Джемми Баттон не ел наземных птиц, потому что они «едят мертвых людей»; огнеземельцы даже вспоминают неохотно о своих умерших друзьях. У нас нет никаких оснований предполагать, что у них имеются какие-нибудь религиозные обряды, хотя бормотание старика перед раздачей вонючей ворвани голодным туземцам могло бы, пожалуй, быть чем-нибудь в этом роде. В каждом семействе или племени есть свой колдун, или знахарь, функции которого мы так и не смогли ясно определить. Джемми верил в сны, хотя, как я уже сказал, не верил в дьявола; я не думаю, чтобы наши огнеземельцы были намного суевернее некоторых матросов: один старый рулевой твердо верил в то, что непрерывные сильные штормы, которые встретили нас у мыса Горн, были вызваны присутствием у нас на борту огнеземельцев. Изо всего того, что я слышал от этих людей, ближе всего к религиозному чувству стоял взгляд Йорка Минстера, который, когда м-р Байно застрелил нескольких молодых утят в качестве образчиков для нашей коллекции, самым торжественным образом заявил: «О, м-р Байно, много дождя, снега, ветра много», — что, очевидно, означало возмездие за напрасную порчу человеческой пищи. Он взволнованно рассказывал также, что его брат, возвращаясь однажды, чтобы подобрать убитых птиц, оставленных им на берегу, заметил носимые ветром перья. Брат сказал (Йорк подражает его манере): «Что такое?» — прополз вперед и, посмотрев с обрыва, увидал «дикого человека», ощипывающего его птиц; он подполз поближе, швырнул вниз большой камень и убил человека. Йорк объявил, что долгое время после того бушевали бури и шло много дождя и снегу. Сколько мы могли понять, он смотрел на самые стихии как на силы отмщения; это, между прочим, показывает, как естественно то обстоятельство, что у народа, ушедшего несколько дальше в культурном отношении, стихии уже персонифицируются. Что собой представляют «плохие дикие люди», всегда оставалось для меня весьма загадочным; из того, что сказал Йорк, когда мы наткнулись на похожее на заячью нору убежище, где накануне спал одинокий человек, я подумал было, что это воры, изгнанные своими племенами, но другие неясные высказывания заставили меня усомниться в этом; иногда я склонялся к мысли, что, вероятнее всего, то были душевнобольные.

Различные племена не имеют ни общего правительства, ни вождя; наоборот, каждое окружено другими, враждебными племенами; племена говорят на разных наречиях и отделены друг от друга только необитаемой пограничной полосой — нейтральной территорией; причиной их войн являются, по-видимому, средства существования. Страна представляет собой хаотическое нагромождение диких скал, высоких гор и бесполезных лесов, и все это видно лишь сквозь туманы да бесконечные бури. Обитаемы только прибрежные скалы; в поисках пищи огнеземельцы вынуждены беспрестанно кочевать с места на место, а берег до того крут, что передвигаться они могут только на своих убогих челноках. Им неведома привязанность к дому и еще менее того — привязанность к семье, ибо муж относится к жене как жестокий хозяин к трудолюбивому рабу. Совершалось ли когда бы то ни было деяние более ужасное, чем то, чему был свидетелем на западном берегу Байрон? Он видел несчастную мать, поднимавшую окровавленного умирающего маленького сына, которого муж ее безжалостно швырнул на камни за то, что тот уронил корзину с морскими ежами! Как мало в этой стране возможностей для упражнения высших духовных способностей: что здесь рисовать воображению, что сравнивать и решать рассудку? Чтобы сорвать блюдечко с камня, не требуется даже хитрости, этой низшей умственной способности. Ловкость дикарей в некоторых делах можно сравнить с инстинктом животных, потому что она не совершенствуется опытом: челнок — самое замысловатое их создание, — как он ни убог, оставался в продолжение последних 250 лет таким же, каким мы знаем его по описанию Дрейка.

Глядя на этих дикарей, невольно задаешь себе вопрос: откуда они пришли? Что могло их привлечь? Или какая перемена заставила целое племя людей покинуть прекрасные северные области, спуститься вниз по Кордильерам, этому позвоночному столбу Америки, изобрести и построить челноки, не употребляемые племенами, населяющими Чили, Перу и Бразилию, и, наконец, вступить в одну из самых негостеприимных стран на всем земном шаре? Хотя сначала подобные мысли и приходят неизбежно на ум, но можно с уверенностью сказать, что они отчасти ошибочны. Нет никаких оснований полагать, что численность огнеземельцев падает; следовательно, мы должны допустить, что на их долю достается достаточно счастья, какого бы рода оно ни было, чтобы жизнь имела цену в их глазах. Природа, сделав привычку всемогущей, а результаты ее действия наследственными, приспособила огнеземельца к климату и естественным произведениям его скудной родины.

Задержавшись из-за очень плохой погоды на шесть дней в бухте Вигвамов, мы вышли в море 30 декабря. Капитан Фиц-Рой имел намерение пройти к западу, чтобы высадить Йорка и Фуэгию в их родном краю. В море нас преследовали непрерывные штормы, да и течение было противным, так что нас отнесло на юг до широты 58°23'. 11 января 1833 г., подняв все паруса, мы уже оказались было в нескольких милях от большой суровой горы Йорк-Минстер (которую назвал так капитан Кук и по имени которой был назван старший огнеземелец), когда жестокий шквал заставил нас убрать часть парусов и повернуть в море. Прибои со страшной силой разбивался о берег, и брызги взлетали над утесом, достигавшим, пожалуй, 200 футов в высоту. 12-го шторм был очень силен, а мы не знали своего точного местонахождения; чрезвычайно неприятно было слышать беспрестанно повторяемые слова: «Смотри хорошенько в подветренную сторону!» 13-го буря бушевала со всей яростью; видимость была ограничена сплошной завесой брызг, поднимаемых ветром. Море имело зловещий вид — точно мрачная волнующаяся равнина с пятнами наметенного снега; но в то время как корабль выбивался из сил, альбатрос, распустив крылья, скользил прямо против ветра. В полдень на нас обрушилась огромная волна и залила один из вельботов, который пришлось тотчас отрезать. Бедный «Бигль» задрожал от удара и несколько минут не слушался руля, но вскоре, как и подобает такому хорошему кораблю, выпрямился и снова стал против ветра. Если бы за первой волной последовала вторая, наша участь была бы решена скоро и навсегда. Уже 24 дня мы тщетно старались продвинуться к западу; люди измучились от усталости, в течение многих суток у них не было ни одной сухой вещи, которую можно было бы надеть.

Капитан Фиц-Рой отказался от попыток пройти на запад со стороны открытого берега. Вечером мы обогнули мыс Ложный Горн и бросили якорь на глубину 47 фатомов, причем цепь, стремительно сматываясь с брашпиля, высекала из него искры. Как восхитительна была та тихая ночь после столь долгого пребывания среди грохота враждующих стихий!

15 января 1833 г. — «Бигль» бросил якорь на рейде Гуре. Так как капитан Фиц-Рой решил высадить огнеземельцев, в соответствии с их желанием, в проливе Понсонби, были снаряжены четыре шлюпки, чтобы провезти их туда по каналу Бигля. Этот канал, открытый капитаном Фиц-Роем в предыдущее его плавание, — наиболее достопримечательная особенность географии этой, а, пожалуй, и всякой другой страны; его можно сравнить с долиной Лох-Несс в Шотландии, с ее цепью озер и морских рукавов. Он тянется миль на сто двадцать при очень мало изменяющейся средней ширине около 2 миль; на большей части своего протяжения он до того прям, что где-то на большом расстоянии, ограниченный с обеих сторон цепями гор, постепенно становится неразличимым. Он пересекает южную часть Огненной Земли с запада на восток, а посредине к нему примыкает с юга под прямым углом извилистый канал, называемый проливом Понсонби. Здесь живут племя и семья Джемми Баттона.

19 января. — три вельбота и ялик с группой в 28 человек пустились в путь под командой капитана Фиц-Роя. После полудня мы вошли в канал с востока и вскоре нашли уютную бухточку, скрытую окружающими островками. Здесь мы разбили наши палатки и развели костры. Ничего отраднее этого зрелища нельзя было себе представить. Зеркальная вода нашей бухточки с нависшими над скалистым берегом ветвями деревьев, шлюпки на якорях, палатки, поддерживаемые скрещенными веслами, дымок, взвивающийся над лесистой долиной, — все это составляло картину тихого уединения. На следующий день (20-го) наш маленький флот спокойно продвигался дальше, и мы вступили в более населенную область. Вряд ли кто-нибудь из здешних туземцев видел когда-либо белого человека, и едва ли что-нибудь могло сравниться с их изумлением при появлении четырех шлюпок. На каждом возвышении вспыхнули огни (отсюда и название Огненной Земли) — как для привлечения нашего внимания, так и для распространения повсюду новости о нашем появлении. Некоторые туземцы бежали вдоль берега целые мили. Я никогда не забуду, как странно и дико выглядела одна группа: четыре или пять человек внезапно появились на краю нависшего утеса; они были совершенно голые, длинные волосы падали на их лица; в руках они держали грубые палки и, подпрыгивая, размахивали ими над головой, испуская самые отвратительные вопли.

В обеденное время мы высадились среди группы огнеземельцев. Вначале они не склонны были отнестись к нам дружелюбно: пока капитан не задержал остальные шлюпки, они не выпускали из рук свои пращи. Впрочем, мы скоро привели их в восторг пустячными подарками вроде красных лент, которые повязали им вокруг голов. Им понравились наши сухари; но один из дикарей притронулся пальцем к консервированному мясу из жестянки, которое я ел, и, так как оно показалось ему на ощупь мягким и холодным, проявил к нему столько же отвращения, сколько обнаружил бы я к вонючей ворвани. Джемми стало очень стыдно за своих соотечественников, и он заявил, что его племя совсем не таково; но, к несчастью, он ошибался. Этих дикарей было столь же легко обрадовать, сколь трудно удовлетворить. Стар и млад, мужчины и дети не переставали повторять слово «яммершунер», что означает «дай мне». Указав почти на все вещи, одну за другой, даже на пуговицы на нашем платье, и повторив свое любимое слово со всевозможными интонациями, они употребляли его уже без определенного смысла и продолжали твердить свое «яммершунер». Рьяно прояммершунерничав понапрасну о какой-нибудь вещи, они обыкновенно показывали с наивной хитростью на своих молодых женщин или маленьких детей, как будто говоря: «Если вы не хотите дать этого мне, то таким вот наверняка дадите».

Ночью мы тщетно пытались найти необитаемую бухту и, наконец, вынуждены были расположиться на ночлег невдалеке от группы туземцев. Они были совершенно безобидны, пока их было мало, но утром (21-го), когда к ним присоединилась еще группа, стали проявлять признаки враждебности, и мы решили, что они затеют стычку. Европеец попадает в очень невыгодное положение, сталкиваясь с дикарями вроде этих, не имеющими никакого понятия о силе огнестрельного оружия. Уже по одному только виду прицеливающегося из ружья человека дикарь заключает, что этот человек стоит гораздо ниже того, кто вооружен луком и стрелами, копьем или даже пращой. Нелегко показать им наше превосходство, иначе как произведя смертельный выстрел. Подобно диким зверям они не обращают внимания на численное соотношение: каждый в отдельности, будучи атакован, не побежит, а постарается размозжить вам голову камнем, и это так же несомненно, как то, что тигр при подобных же обстоятельствах попытается растерзать вас. Капитану Фиц-Рою как-то раз по серьезным соображениям очень хотелось отпугнуть небольшую группу дикарей; сначала он замахнулся на них абордажной саблей, но те только посмеялись; тогда он дважды выстрелил из своего пистолета мимо одного туземца. Каждый раз дикарь выказывал изумление и осторожно, правда быстро, потирал голову; затем, вытаращив на некоторое время глаза, он что-то пролопотал своим товарищам, но, казалось, и не помышлял о бегстве. Мы едва ли можем поставить себя в положение этих дикарей и понять их действия. Так, например, этому огнеземельцу никогда и в голову не приходила мысль о возможности такого звука, как гром ружейного выстрела у самого его уха. В первое мгновение он, должно быть, и в самом деле не знал, был ли то звук или удар, а потому, вполне естественно, потер голову. Точно так же, когда дикарь видит след, оставленный пулей, он вообще не скоро будет в состоянии понять, откуда этот след взялся: быть может, то обстоятельство, что самого тела не видно вследствие быстроты движения, кажется ему вообще немыслимым. Кроме того, огромная сила пули, проникающей в твердое вещество, не разрывая его, может навести дикаря на мысль о том, что пуля вовсе не обладает никакой силой. Я не сомневаюсь, что многие дикари, стоящие на самой низкой ступени развития, в том числе и эти огнеземельцы, глядя на пробитые пулей предметы и даже убитых из ружья мелких животных, ничуть не подозревают о смертоносной силе этого оружия.

22 января. — Без помех проведя ночь, по-видимому, на нейтральной территории между племенем Джемми Баттона и тем, которое видели вчера, мы с удовольствием поплыли дальше. Я не знаю ничего такого, что свидетельствовало бы о состоянии вражды между разными племенами более убедительно, чем эти широкие границы, или нейтральные полосы. Хотя Джемми Баттон хорошо знал силу нашего отряда, он неохотно согласился высадиться среди враждебного племени, ближайшего к его собственному. Он часто рассказывал нам, как дикие люди она, «когда лист красен», переваливают через горы с восточного берега Огненной Земли и совершают набеги на жителей этой части страны. Чрезвычайно любопытно было наблюдать за ним во время таких рассказов, когда глаза его блестели, а все лицо принимало какое-то новое, дикое выражение. По мере того как мы продвигались по каналу Бигля, пейзаж принимал какой-то особый, величавый характер; впрочем, впечатление много ослаблялось из-за того, что наблюдать приходилось снизу, со шлюпок, и вдобавок вдоль долины, лишаясь, таким образом, возможности видеть всю красоту непрерывной последовательности горных хребтов. Горы имели здесь около 3 000 футов высоты и заканчивались острыми зубчатыми вершинами. Они поднимались непрерывно от самой воды и были покрыты до высоты 1 400—1 500 футов темным лесом. Необыкновенно любопытно было наблюдать, насколько хватало глаз, как ровно и совершенно горизонтально проходила по склонам гор черта, на которой прекращалась древесная растительность; она была точь-в-точь похожа на верхнюю границу тины, наносимой приливом на взморье.

Ночь мы провели невдалеке от места соединения пролива Понсонби с каналом Бигля. Небольшое семейство огнеземельцев, жившее в бухте, было тихим и безобидным и скоро присоединилось к нам, расположившись вокруг пылающего костра. Мы были плотно одеты, и, хотя сидели близко к огню, все-таки нам было далеко не тепло; а между тем эти голые дикари, сидевшие поодаль, к нашему изумлению, видимо, обливались потом от жары. Впрочем, они были, казалось, вполне довольны и дружно примкнули к хоровому пению матросов, только чрезвычайно забавным образом все время немного запаздывали.

За ночь новость распространилась, и рано утром (23-го) прибыла новая группа туземцев, принадлежавшая к племени текеника, из которого происходил Джемми. Некоторые из них бежали с такой скоростью, что у них пошла носом кровь, а рты покрылись пеной — до того быстро они говорили; их голые тела, вымазанные черной, белой и красной краской, придавали им сходство с передравшимися бесноватыми. Затем мы направились (в сопровождении двенадцати челноков, по четыре-пять человек в каждом) вниз по проливу Понсонби к тому месту, где бедный Джемми рассчитывал найти свою мать и родню. Он уже знал, что отец его умер; но так как уже раньше у него был «сон в голове» по этому поводу, он, видимо, не очень огорчился и все время утешал себя весьма естественным соображением: «Мой это не помогает». Ему не удалось узнать каких-либо подробностей о смерти отца, потому что родственники избегали говорить об этом.

Теперь Джемми находился в местности, хорошо ему знакомой, и привел шлюпки к тихой привлекательной бухточке под названием Вулья, окруженной островками, каждый из которых, как, впрочем, и все здешние места, имел соответствующее туземное название. Мы нашли здесь семейство из племени Джемми, но его родственников тут не было; мы подружились с ними, и вечером они послали челнок уведомить мать и братьев Джемми. Вокруг бухты было несколько акров хорошей покатой земли, не покрытой (как в других местах) ни торфом, ни лесными деревьями. Капитан Фиц-Рой как уже было сказано, первоначально имел намерение доставить Йорка Минстера и Фуэгию к их племени на западном берегу, но, поскольку они выразили желание остаться здесь, а место было исключительно благоприятным, капитан Фиц-Рой решил поселить тут всех троих вместе с миссионером Маттьюсом. Мы потратили пять дней на постройку для них трех больших вигвамов, на выгрузку их пожиток, на распашку земли под два огорода и на посев семян.

На следующее утро после нашего прибытия (24-го) начали стекаться огнеземельцы, прибыли также мать и братья Джемми. Джемми с поразительного расстояния узнал громовой голос одного из своих братьев. Встреча была менее интересна, чем между лошадью и ее старым товарищем по конюшне, которого она повстречала на лугу. Ни в чем не проявилась их взаимная привязанность: они просто удивленно смотрели друг на друга в течение короткого времени, и мать сразу же и пошла позаботиться о своем челноке. Между тем мы слышали от Йорка, что мать, потеряв Джемми, была безутешна и искала его повсюду, полагая, что его могли где-нибудь оставить, после того как забрали в шлюпку. Женщины уделяли много внимания Фуэгии, относясь к ней очень благожелательно. Мы уже заметили, что Джемми почти позабыл свой родной язык. Я думаю, вряд ли нашелся хотя бы еще один человек с таким маленьким запасом слов, ибо английский язык он знал очень плохо. Смешно и вместе с тем грустно было слышать, как он обращался к своему дикому брату по-английски, а затем спрашивал по-испански, понял ли тот («No sabe?»).

Все шло мирно в течение следующих трех дней, пока мы вскапывали огороды и сооружали вигвамы. Туземцев, по нашим подсчетам, было около 120 человек. Женщины тяжело работали, в то время как мужчины целый день шатались, без дела, наблюдая за нами. Они выпрашивали все, что только видели, и крали, что только могли. Их приводили в изумление наши танцы и пение, особенно же заинтересовались они, увидев, как мы умывались в соседнем ручье: они ничему не уделяли столько внимания, даже нашим шлюпкам. Изо всего, что видел Йорк за время своего пребывания в чужих краях, ничто так не поразило его, как страус близ Мальдонадо; задыхаясь от изумления, он подбежал к м-ру Байно, с которым вышел прогуляться: «О мистер Байно, о, птица совсем как лошадь!» Как ни изумляла дикарей наша белая кожа, но, по рассказу м-ра Лоу, негр — кок с тюленепромышленного судна — поверг их в еще большее изумление: при появлении этого бедного малого собралась такая толпа и поднялся такой крик, что он так и не выходил больше на берег. Все шло так мирно, что некоторые офицеры, и я с ними, предпринимали долгие прогулки по окрестным холмам и лесам. Но 27-го вдруг исчезли все женщины и дети. Мы были очень обеспокоены, поскольку ни Йорк, ни Джемми не могли понять причины этого. Некоторые предположили, будто дикари испугались того, что мы чистили ружья и стреляли накануне вечером; другие считали, что это было результатом обиды, нанесенной одному старому дикарю, который, когда ему велели держаться подальше, хладнокровно плюнул в лицо часовому, а потом при помощи жестов над спящим огнеземельцем недвусмысленно показал, как говорили, что ему хотелось бы зарезать и съесть одного из наших. Капитан Фиц-Рой, желая избежать возможного столкновения; которое оказалось бы роковым для столь многих огнеземельцев, счел целесообразным переночевать в бухте за несколько миль отсюда. Маттьюс с обычным для него спокойствием и присутствием духа (замечательными в человеке, явно не обладавшем сильным характером) решил остаться с нашими тремя огнеземельцами, не выказывавшими за самих себя никаких опасений, и вот мы предоставили им провести одним первую страшную ночь.

Возвратясь наутро (28-го), мы с радостью увидели, что все тихо и мужчины в своих челноках бьют рыбу острогой. Капитан Фиц-Рой решил отправить ялик и один вельбот обратно к кораблю, а на двух других шлюпках — одной под его собственной командой (в которой он очень любезно разрешил мне сопровождать его), а другой под командой м-ра Хаммонда — провести съемку западных частей канала Бигля, а потом вернуться еще раз к поселению. День, к нашему удивлению, был нестерпимо жаркий, так что мы обожгли кожу на солнце; при такой прекрасной погоде вид с середины канала Бигля был особенно чудесным. Куда ни глянь — вперед ли, назад ли, — ничего не заслоняло от нас двух точек на горизонте, где этот длинный, проходящий между гор канал терялся из виду. То, что канал представляет собой морской рукав, подтверждала встреча с несколькими громадными китами, выбрасывавшими свои фонтаны с разных сторон. Однажды я видел, как два таких чудовища, вероятно самец и самка, медленно плыли друг за другом на расстоянии полета брошенного рукой камня от берега, над которым распростерли свои ветви буки.

Мы плыли, пока не стемнело, и тогда разбили наши палатки на берегу маленького тихого залива. Здесь мы нашли галечный пляж, на котором устроили себе постели, показавшиеся нам величайшей роскошью, потому что галька была сухая и поддавалась тяжести тела. Торфяная почва влажна, камень неровен и тверд, песок попадает в мясо, когда последнее приходится варить и есть в условиях шлюпочного привала; но всего удобнее мы проводили ночи, лежа в наших спальных мешках на отличной постели из гладкой гальки.

Мне пришлось нести вахту до часу ночи. Есть что-то удивительно торжественное в таких пейзажах. Никогда сознание того, в каком отдаленном уголке мира вы находитесь в это время, не ощущается с такой ясностью. Все способствует этому: безмолвие ночи нарушается лишь тяжелым дыханием моряков в палатках да иногда криком ночной птицы. Лишь изредка лай собаки где-то вдалеке напоминает, что это — страна дикарей.

29 января. — Рано утром мы подошли к месту, где канал Бигля разветвляется на два рукава, и вошли в северный. Пейзаж здесь становится еще грандиознее. Высокие горы на северном берегу образуют гранитный стержень, или позвоночный столб, страны и круто вздымаются до высоты от 3000 до 5000 футов, а один пик поднимается выше 5000 футов. Они одеты обширным покровом вечных снегов, а многочисленные небольшие водопады изливают свои воды через леса вниз, в узкий канал. Во многих местах со склона горы и до самой воды простираются великолепные ледники. Вряд ли можно вообразить себе что-либо более прекрасное, чем берилловая голубизна этих ледников, в особенности по контрасту с мертвой белизной снеговых просторов наверху. Обломки, упавшие с ледников в воду, уплывали дальше, и канал со своими айсбергами представлял на пространстве какой-нибудь мили некое миниатюрное подобие Ледовитого океана. Подтянув на время обеда наши боты к берегу, мы залюбовались с расстояния в полмили отвесным ледяным обрывом, и нам захотелось, чтобы с него упало еще несколько обломков. Наконец, вниз с шумом и грохотом полетела глыба, и мы тотчас же увидели плавные очертания бегущей в нашу сторону волны. Матросы со всех ног побежали к шлюпкам, так как последним явно грозила опасность быть разбитыми в щепки. Один из матросов уже ухватился было за нос шлюпок, но их настиг и захлестнул бурун; матроса сбило с ног и понесло, но не ушибло, а шлюпки, хотя они трижды высоко поднялись и вновь опустились, также не получили никаких повреждений. Это было большим счастьем для нас, потому что мы находились за 100 миль от корабля и остались бы без провизии и огнестрельного оружия. Я еще раньше заметил, что некоторые крупные обломки камня на пляже были недавно сдвинуты с места, но, пока не увидал этой волны, не понимал причины этого явления. Одна сторона залива была образована отрогом, состоящим из слюдистого сланца, верхняя часть его — ледяной кручей вышиной около 40 футов, а другая сторона — мысом, возвышающимся на 50 футов и сложенным громадными округленными обломками гранита и слюдистого сланца, на которых росли старые деревья. Мыс этот, несомненно, представлял собой морену, нагроможденную в тот период, когда ледник был больше.

Достигнув западного выхода этой северной ветви канала Бигля, мы поплыли среди множества неизвестных пустынных островов; погода стояла прескверная. Туземцев мы не встречали. Берег почти повсюду был до того крутой, что не раз нам приходилось грести много миль, прежде чем удавалось отыскать достаточно места, чтобы разбить наши палатки; одну ночь мы провели на больших круглых валунах, между которыми гнили водоросли, а когда начался прилив, нам пришлось встать и передвинуть наши спальные мешки. Самой отдаленной западной точкой, до которой мы добрались, был остров Стюарта, так что мы отошли на расстояние около 150 миль от нашего корабля. В канал Бигля мы вернулись по южному рукаву и без приключений добрались обратно до пролива Понсонби.

6 февраля. — Мы прибыли в Вулью. Маттьюс так дурно отзывался о поведении огнеземельцев, что капитан Фиц-Рой решил забрать его обратно на «Бигль»; в конце концов его оставили на Новой Зеландии, где жил его брат — миссионер. С момента нашего отъезда начался систематический грабеж; продолжали прибывать новые партии туземцев; Йорк и Джемми лишились многих вещей, а Маттьюс — почти всего, что не успел зарыть в землю. Всякий предмет, по-видимому, туземцы раздирали на части и делили между собой. Маттьюс рассказал нам, как вынужден был все время держаться настороже, в самом тревожном состоянии; днем и ночью его окружали туземцы, которые старались извести его, не прекращая шуметь над самой его головой. Однажды старик, которому Маттьюс предложил выйти из вигвама, немедленно вернулся с большим камнем в руке; в другой раз пришел целый отряд, вооруженный камнями и кольями, и некоторые из молодых людей, в том числе брат Джемми, принялись кричать; Маттьюс встретил их подарками. Другая группа показывала ему знаками, что его хотят раздеть догола и выдернуть все волосы на лице и теле. Я думаю, что мы прибыли как раз вовремя, чтобы спасти ему жизнь. Родственники Джемми были так тщеславны и глупы, что показывали чужим свою краденую добычу и рассказывали, каким образом приобрели ее. Тяжело было оставлять троих огнеземельцев среди их диких соотечественников; но хорошо было и то, что за себя лично они не опасались. Йорк, сильный, решительный мужчина, был твердо уверен, что хорошо заживет со своей женой Фуэгией. Бедный Джемми выглядел более расстроенным и в то время, не сомневаюсь, был бы рад вернуться к нам. Его родной брат украл у него много вещей. «Как это назвать?» — восклицал он и бранил своих земляков: «Все плохие люди, ничего no sabe (не знают)», — и хотя никогда прежде я не слыхал, чтобы он чертыхался, добавлял: «Проклятые дураки!» Наши трое огнеземельцев провели только три года с цивилизованными людьми, но я уверен, были бы рады сохранить свои новые привычки; впрочем, это, очевидно, было невозможно. Боюсь, более чем сомнительно, чтобы путешествие принесло им хоть какую-нибудь пользу.

Вечером, с Маттьюсом на борту, мы направились обратно к кораблю, но не по каналу Бигля, а вдоль южного берега. Боты были тяжело нагружены, а море бурно, так что переход наш был весьма опасен. К вечеру 7-го числа мы были уже на борту «Бигля», пробыв в отсутствии двадцать дней, за которые прошли 300 миль в открытых шлюпках. 11-го капитан Фиц-Рой лично навестил наших огнеземельцев: они поживали хорошо и лишились еще только очень немногих вещей.

В последний день февраля следующего года (1834) «Бигль» бросил якорь в прекрасной бухточке у восточного входа в канал Бигля. Капитан Фиц-Рой решился на смелую и, как оказалось, успешную попытку пройти, лавируя против западных ветров, по тому же маршруту, по которому мы шли на шлюпках, к поселению в Вулье. Мы не встречали туземцев в большом количестве, пока не оказались близ пролива Понсонби, где за нами увязалось десять или двенадцать челноков. Туземцы совершенно не понимали, зачем мы то и дело поворачиваем, и, вместо того чтобы идти нам наперерез во время каждого галса, безуспешно старались поспевать за нами, следуя тем же зигзагообразным курсом. Я с удовольствием отметил, насколько возрос мой интерес к этим дикарям, после того как соотношение сил резко изменилось в нашу пользу. Во время путешествия на шлюпках я возненавидел самый звук их голосов, — так они нам досаждали. Первое и последнее слово было «яммершунер». Когда, войдя в какую-либо тихую бухточку и осмотревшись, мы уже думали, что спокойно проведем ночь, из какого-нибудь темного уголка пронзительно раздавалось ненавистное слово «яммершунер», а затем взвивался сигнальный дымок, повсюду разнося весть о нашем прибытии. Покидая какое-нибудь место, мы говорили друг другу: «Слава богу, мы, наконец, избавились от этих несчастных!» — как вдруг наших ушей еще раз достигал слабый отголосок зычного крика, слышного на огромном расстоянии, и мы явственно различали «яммершунер». Теперь, однако, чем огнеземельцев было больше, тем было нам веселее, да и в самом деле было очень весело. Обе стороны смеялись, удивлялись, глазели друг на друга; мы жалели их, глядя, как они отдают нашим хорошую рыбу и крабов за тряпки и тому подобное, они же не хотели упускать случая, найдя дураков, которые меняют такие великолепные украшения на какой-то ужин. Всего забавнее было видеть непритворную улыбку удовлетворенности, с которой одна молодая женщина, с лицом, вымазанным черной краской, повязывала вокруг головы несколько лоскутков ярко-красной ткани вместе с тростником. Ее муж, пользовавшийся весьма широко распространенной в этой стране привилегией иметь двух жен, возревновал свою молодую жену за все оказанное ей внимание, переговорил со своими нагими красавицами и вместе с ними отплыл прочь от нас.

Некоторые огнеземельцы ясно показали, что имеют неплохое понятие о меновой торговле. Я дал одному из них большой гвоздь (ценнейший подарок), не требуя ничего взамен; но он немедленно выбрал двух рыб и протянул мне наверх на конце своего копья. Если подарок предназначался для одного челнока, а падал около другого, его неизменно отдавали законному владельцу. Мальчик-огнеземелец, находившийся на борту судна м-ра Лоу, придя в сильнейшее раздражение, показал, что ему и в самом деле было стыдно, когда его назвали лжецом — упрек, вполне им заслуженный. И в этот раз мы, как всегда прежде, изумлялись, как мало туземцы обращают внимания или, вернее, не обращают вовсе никакого внимания на многие вещи, польза которых должна быть им очевидна. Несложные и незначительные обстоятельства, например красота ярко-красной ткани или синих бус, отсутствие у нас женщин, наша привычка умываться, — возбуждали в них изумление гораздо большее, нежели какой-нибудь крупный или сложный предмет, например наш корабль. Бугенвиль удачно заметил относительно этих людей, что они относятся к «величайшим произведениям человеческого искусства как к законам природы и ее явлениям».

5 марта мы бросили якорь в бухте Вулья, но не увидели там ни души. Это нас встревожило, так как туземцы в проливе Понсонби показывали нам жестами, что там произошло сражение; впоследствии мы узнали, что с гор спустились страшные люди она. Вскоре мы увидели приближающийся челнок с развевающимся маленьким флагом; один из мужчин в нем смывал краску, с лица. То был бедный Джемми, ныне худой, осунувшийся дикарь, с длинными всклокоченными волосами и голый, с одним лишь куском одеяла вокруг пояса. Мы узнали его только тогда, когда он был уже близко от нас: ему было стыдно за себя, и он повернулся спиной к кораблю. Мы оставили его толстым, жирным, чистым и хорошо одетым, и никогда не видал я такой резкой и прискорбной перемены. Впрочем, как только его одели и первое его смятение прошло, дело приняло лучший оборот. Он обедал с капитаном Фиц-Роем и ел так же опрятно, как и прежде. Он рассказал нам, что у него «слишком много» (что означало «достаточно») еды, что ему не холодно, что его родичи — люди очень хорошие и что он не желает возвратиться в Англию; причину столь большой перемены в чувствах Джемми мы открыли вечером, с прибытием его молодой и миловидной жены. Со своей обычной доброжелательностью он привез две прекрасные шкурки выдры двум своим лучшим друзьям и несколько наконечников для копий и стрел, изготовленных собственными руками для капитана. Он сказал, что построил для себя челнок, и хвастал тем, что может немного разговаривать на своем родном языке! Но всего замечательнее тот факт, что он обучил все свое племя кое-каким английским словам; один старик по собственной инициативе сообщил нам о прибытии «Jemmy Button's wife» (жены Джемми Баттона). Джемми лишился всего своего имущества. Он рассказал нам, что Йорк Минстер построил большой челнок и отправился со своей женой Фуэгией несколько месяцев назад в родные места, совершив на прощанье величайшую подлость: он убедил Джемми и его мать поехать с ним, а затем по дороге бросил их ночью, украв все до единой их вещи.

Джемми уехал ночевать на берег, а утром вернулся и оставался на борту корабля до тех пор, пока не был поднят якорь, что перепугало его жену, которая продолжала отчаянно кричать, пока Джемми не сел в челнок. Он возвращался, наделенный ценным имуществом. Каждый человек на борту был искренно огорчен, пожимая ему руку в последний раз. Я теперь уже не сомневаюсь, что он будет счастлив так же, а может быть и еще счастливее, чем если бы он никогда не покидал своей родины. Всякий должен искренно надеяться, что, может быть, исполнится благородная надежда капитана Фиц-Роя — быть вознагражденным за те многочисленные великодушные жертвы, которые он принес ради этих огнеземельцев, — если когда-нибудь потерпевший кораблекрушение моряк найдет приют у потомков Джемми Баттона и его племени! Добравшись до берега, Джемми зажег сигнальный огонь, и взвился дымок, как бы посылая нам последнее и долгое «прости», пока корабль ложился на свой курс в открытое море.

Полное равенство среди огнеземельцев одного и того же племени должно надолго задержать их культурное развитие. Как те животные, которых инстинкт заставляет жить обществами и слушаться вожака, наиболее способны к усовершенствованию, так и человеческие племена. Будем ли мы рассматривать это как причину или как следствие, но более цивилизованные народы имеют наиболее развитые формы управления.

Так, например, жители Отаити, которые во времена открытия этого острова управлялись наследственными королями, достигли гораздо более высокой ступени развития, нежели другая ветвь того же народа, новозеландцы, которые, — хотя и многое приобрели вследствие того, что им пришлось заняться земледелием, — были республиканцами, в полном смысле этого слова.

Пока на Огненной Земле не выдвинется какой-нибудь вождь, достаточно сильный, чтобы закрепить за собой то или иное приобретенное преимущество, например домашних животных, до тех пор, по-видимому, едва ли можно ожидать улучшений в политическом состоянии страны. В настоящее время даже кусок ткани, полученный кем-нибудь, разрывается на части и делится так, что ни один человек не становится богаче другого. С другой стороны, трудно понять, каким образом может появиться вождь, пока не существует собственности какого-либо рода, посредством которой он мог бы проявить свое превосходство и усилить свою власть.

Я убежден, что здесь, на краю Южной Америки, человек стоит на более низкой ступени развития, нежели в каком-нибудь другом месте на земле. Островитяне двух рас, населяющих южную часть Тихого океана, сравнительно цивилизованы. Эскимос в своей подземной хижине пользуется некоторыми удобствами жизни, а в своем челноке, когда он полностью снаряжен, проявляет много ловкости. Некоторые племена Южной Америки, бродящие в поисках кореньев и живущие уединенно в диких и безводных равнинах, достаточно жалки.

Австралиец по простоте своих способов существования всего ближе к огнеземельцу; однако, он может похвастать своим бумерангом, копьем и дротиком, своим способом лазить на деревья, выслеживать животных и охотиться. Несмотря на то, что австралиец, быть может, стоит выше по приобретенным навыкам, это никоим образом не означает, что он точно так же выше и по умственным способностям; в самом деле, судя по моим наблюдениям за огнеземельцами на борту корабля и по тому, что я читал об австралийцах, я склонен думать, что дело обстоит как раз наоборот.

Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль»

Дарвин, Ч. 1839

Кругосветное путешествие Чарльза Дарвина на корабле «Бигль» в 1831-1836 годах под командованием капитана Роберта Фицроя. Главной целью экспедиции была детальная картографическая съёмка восточных и западных берегов Южной Америки. И основная часть времени пятилетнего плавания «Бигля» была потрачена именно на эти исследования - c 28 февраля 1832 до 7 сентября 1835 года. Следующая задача заключалась в создании системы хронометрических измерений в последовательном ряде точек вокруг земного шара для точного определения меридианов этих точек. Для этого и было необходимо совершить кругосветное путешествие. Так можно было экспериментально подтвердить правильность хронометрического определения долготы: удостовериться, что определение по хронометру долготы любой исходной точки совпадает с такими же определениями долготы этой точки, которое проводилось по возвращению к ней после пересечения земного шара.

Upper Paleolithic by Zdenek Burian

Zdenek Burian : Reconstruction of Upper Paleolithic daily life

Cro-Magnons, early modern humans or Homo sapiens sapiens (50 000 - 10 000 years before present). Reconstruction of Upper Paleolithic daily life by Zdenek Burian, an influential 20th century palaeo-artist, painter and book illustrator from Czechoslovakia. The images represent an artistic rendition of the ideas used to circulate in the middle of 20th century: what was it like for European early modern humans or Cro-Magnons to live during the last Ice Ages (from about 40 000 to 12 000 years before present). Some of the concepts are put in doubt today, some are still retaining their value.

Перевал Дятлова. Смерть, идущая по следу...

Ракитин А.И. Апрель 2010 - ноябрь 2011 гг.

23 января 1959г. из Свердловска выехала группа туристов в составе 10 человек, которая поставила своей задачей пройти по лесам и горам Северного Урала лыжным походом 3-й (наивысшей) категории сложности. За 16 дней участники похода должны были преодолеть на лыжах не менее 350 км. и совершить восхождения на североуральские горы Отортэн и Ойко-Чакур. Формально считалось, что поход организован туристской секцией спортивного клуба Уральского Политехнического Института (УПИ) и посвящён предстоящему открытию 21 съезда КПСС, но из 10 участников четверо студентами не являлись.

Jacob van Heemskerck (1906)

HNLMS Jacob van Heemskerck (1906). Coastal defence ship or pantserschip of the Royal Netherlands Navy / Koninklijke Marine

Jacob van Heemskerck HNLMS Jacob van Heemskerck was a coastal defence ship (or simply pantserschip in Dutch) in the Royal Netherlands Navy / Koninklijke Marine. Laid down at Rijkswerf, Amsterdam in 1905. Launched 22 September 1906 and commissioned 22 April 1908. It had a long service history, saw action in World War II as a floating battery both for Netherlands and Germany. Then rebuilt into an accommodation ship after the war and decommissioned only on 13 September 1974. There was also the second vessel of the type, Marten Harpertzoon Tromp. The two were not exactly the same though. Jacob van Heemskerck was slightly smaller and had extra two 150-mm gun installed. Both ships were of a quite unique type, specific to Royal Netherlands Navy. By 1900 Koninklijke Marine practically consisted of two parts, more or less distinct: one for protecting homeland and another mostly concerned with Dutch East Indies defence. Or, in other words, a branch for European affairs and a branch for handling overseas issues. Not only in Dutch East Indies, but also in other parts of the world, where Netherlands had its dominions.

«Шнелльботы». Германские торпедные катера Второй мировой войны

Морозов, М. Э.: М., АОЗТ редакция журнала «Моделист-конструктор», 1999

Британский историк Питер Смит, известный своими исследованиями боевых действий в Ла-Манше и южной части Северного моря, написал о «шнелльботах», что «к концу войны они оставались единственной силой, не подчинившейся британскому господству на море». Не оставляет сомнения, что в лице «шнелльбота» немецким конструкторам удалось создать отличный боевой корабль. Как ни странно, этому способствовал отказ от высоких скоростных показателей, и, как следствие, возможность оснастить катера дизельными двигателями. Такое решение положительно сказалось на улучшении живучести «москитов». Ни один из них не погиб от случайного возгорания, что нередко происходило в английском и американском флотах. Увеличенное водоизмещение позволило сделать конструкцию катеров весьма устойчивой к боевым повреждениям. Скользящий таранный удар эсминца, подрыв на мине или попадание 2-3 снарядов калибра свыше 100-мм не приводили, как правило, к неизбежной гибели катера (например, 15 марта 1942 года S-105 пришел своим ходом в базу, получив около 80 пробоин от осколков, пуль и снарядов малокалиберных пушек), хотя часто «шнелльботы» приходилось уничтожать из-за условий тактической обстановки. Еще одной особенностью, резко вы­делявшей «шнелльботы» из ряда тор­педных катеров других стран, стала ог­ромная по тем временам дальность плавания - до 800-900 миль 30-узловым ходом (М. Уитли в своей работе «Deutsche Seestreitkraefte 1939-1945» называет даже большую цифру-870 миль 39-узловым ходом, во что, однако, трудно поверить). Фактически германское командование даже не могло ее пол­ностью реализовать из-за большого риска использовать катера в светлое время суток, особенно со второй половины войны. Значительный радиус действия, несвойственные катерам того времени вытянутые круглоскулые обводы и внушительные размеры, по мнению многих, ставили германские торпедные катера в один ряд с миноносцами. С этим можно согласиться с той лишь оговоркой, что всетаки «шнелльботы» оставались торпедными, а не торпедно-артиллерийскими кораблями. Спектр решаемых ими задач был намного уже, чем у миноносцев Второй мировой войны. Проводя аналогию с современной классификацией «ракетный катер» - «малый ракетный корабль», «шнелльботы» правильнее считать малыми торпедными кораблями. Удачной оказалась и конструкция корпуса. Полубак со встроенными тор­педными аппаратами улучшал мореходные качества - «шнелльботы» сохраняли возможность использовать оружие при волнении до 4-5 баллов, а малая высота борта и рубки весьма существенно уменьшали силуэт. В проведенных англичанами после войны сравнительных испытаниях германских и британских катеров выяснилось, что в ночных условиях «немец» визуально замечал противника раньше. Большие нарекания вызывало оружие самообороны - артиллерия. Не имея возможности строить параллельно с торпедными катерами их артиллерийские аналоги, как это делали англичане, немцы с конца 1941 года начали проигрывать «москитам» противника. Позднейшие попытки усилить огневую мощь «шнелльботов» до некоторой степени сократили это отставание, но полностью ликвидировать его не удалось. По части оснащения техническими средствами обнаружения германские катера также серьезно отставали от своих противников. За всю войну они так и не получили более-менее удовлетворительного малогабаритного радара. С появлением станции радиотехнической разведки «Наксос» немцы лишили врага преимущества внезапности, однако не решили проблему обнаружения целей. Таким образом, несмотря на определенные недостатки, в целом германские торпедные катера не только соответствовали предъявляемым требованиям, но и по праву считались одними из лучших представителей своего класса времен Второй мировой войны. Морская коллекция.

Обращение к абхазскому народу

Гамсахурдия З. 12 марта 1991

Дорогие соотечественники! Братство абхазов и грузин восходит к незапамятным временам. Наше общее колхское происхождение, генетическое родство между нашими народами и языками, общность истории, общность культуры обязывает нас сегодня серьезно призадуматься над дальнейшими судьбами наших народов. Мы всегда жили на одной земле, деля друг с другом и горе, и радость. У нас в течение столетий было общее царство, мы молились в одном храме и сражались с общими врагами на одном поле битвы. Представители древнейших абхазских фамилий и сегодня не отличают друг от друга абхазов и грузин. Абхазские князя Шервашидзе называли себя не только абхазскими, но и грузинскими князями, грузинский язык наравне с абхазским являлся родным языком для них, как и для абхазских писателей того времени. Нас связывали между собой культура "Вепхисткаосани" и древнейшие грузинские храмы, украшенные грузинскими надписями, те, что и сегодня стоят в Абхазии, покоряя зрителя своей красотой. Нас соединил мост царицы Тамар на реке Беслети близ Сухуми, и нине хранящий старинную грузинскую надпись, Бедиа и Мокви, Лихны, Амбра, Бичвинта и многие другие памятники – свидетели нашего братства, нашого единения. Абхаз в сознании грузина всегда бил символом возвышенного, рыцарского благородства. Об этом свидетельствуют поэма Акакия Церетели "Наставник" и многие другие шедевры грузинской литературы. Мы гордимся тем, что именно грузинский писатель Константинэ Гамсахурдиа прославил на весь мир абхазскую культуру и быт, доблесть и силу духа абхазского народа в своем романе "Похищение луны".

Lower Paleolithic reconstructions

Reconstructions of Lower Paleolithic daily life

From some 2.6 million to 300 000 years before present. The dating of the period beginning is rather floating. A new discovery may change it a great deal. It was too much time ago, fossils, artifacts of the period are more like scarce and their interpretations often seem to be confusing. The World is populated by the ancestors of humans, orangutans, gorillas, chimpanzees, bonobos. In a way, the split among these may be considered to be the mark of the true beginning of the Lower Paleolithic as a part of human history. It is then that the participants first stepped forward. Presumable early tools are not exemplary enough. Even if being eponymous. It is not exactly clear if they were real tools. And using objects is not an exclusive characteristic of humanity anyway. The use of objects was a purely instinctive practice for many and many hundreds of years. It did not have any principle difference from other animal activities and did not make Homos of Lower and most probably of Middle Paleolithic human in the proper sense of the word. Australopithecus and Homo habilis are typical for the earlier part. Later various subspecies of Homo erectus, Homo heidelbergensis, coexisting much of the period. Occasional use of fire. Later possibly even control of fire.

Словопрение высокороднейшего юноши Пипина с Альбином Схоластиком

Алкуин. Около 790 (?) года.

1. Пипин. Что такое буква? - Алкуин. Страж истории. 2. Пипин. Что такое слово? - Алкуин. Изменник души. 3. Пипин. Кто рождает слово? - Алкуин. Язык. 4. Пипин. Что такое язык? - Алкуин. Бич воздуха. 5. Пипин. Что такое воздух? - Алкуин. Хранитель жизни. 6. Пипин. Что такое жизнь? - Алкуин. Счастливым радость, несчастным горе, ожидание смерти. 7. Пипин. Что такое смерть? - Алкуин. Неизбежный исход, неизвестный путь, живущих рыдание, завещаний исполнение, хищник человеков. 8. Пипин. Что такое человек? -Алкуин. Раб смерти, мимоидущий путник, гость в своем доме. 9. Пипин. На что похож человек? - Алкуин. На плод. 10. Пипин. Как помещен человек? - Алкуин. Как лампада на ветру. 11. Пипин. Как он окружен? - Алкуин. Шестью стенами. 12. Пипин. Какими? - Алкуин. Сверху, снизу, спереди, сзади, справа и слева. 13. Пипин. Сколько у него спутников? - Алкуин. Четыре. 14. Пипин. Какие? - Алкуин. Жар, холод, сухость, влажность. 15. Пипин. Сколько с ним происходит перемен? - Алкуин. Шесть. 16. Пипин. Какие именно? - Алкуин. Голод и насыщение, покой и труд, бодрствование и сон. 17. Пипин. Что такое сон? - Алкуин. Образ смерти. 18. Пипин. Что составляет свободу человека? - Алкуин. Невинность. 19. Пипин. Что такое голова? - Алкуин.

The voyage of the Beagle

Charles Darwin, 1839

Preface I have stated in the preface to the first Edition of this work, and in the Zoology of the Voyage of the Beagle, that it was in consequence of a wish expressed by Captain Fitz Roy, of having some scientific person on board, accompanied by an offer from him of giving up part of his own accommodations, that I volunteered my services, which received, through the kindness of the hydrographer, Captain Beaufort, the sanction of the Lords of the Admiralty. As I feel that the opportunities which I enjoyed of studying the Natural History of the different countries we visited, have been wholly due to Captain Fitz Roy, I hope I may here be permitted to repeat my expression of gratitude to him; and to add that, during the five years we were together, I received from him the most cordial friendship and steady assistance. Both to Captain Fitz Roy and to all the Officers of the Beagle [1] I shall ever feel most thankful for the undeviating kindness with which I was treated during our long voyage. This volume contains, in the form of a Journal, a history of our voyage, and a sketch of those observations in Natural History and Geology, which I think will possess some interest for the general reader. I have in this edition largely condensed and corrected some parts, and have added a little to others, in order to render the volume more fitted for popular reading; but I trust that naturalists will remember, that they must refer for details to the larger publications which comprise the scientific results of the Expedition.

The Effects of a Global Thermonuclear War

Wm. Robert Johnston: Last updated 18 August 2003

4th edition: escalation in 1988 By Wm. Robert Johnston. Last updated 18 August 2003. Introduction The following is an approximate description of the effects of a global nuclear war. For the purposes of illustration it is assumed that a war resulted in mid-1988 from military conflict between the Warsaw Pact and NATO. This is in some ways a worst-case scenario (total numbers of strategic warheads deployed by the superpowers peaked about this time; the scenario implies a greater level of military readiness; and impact on global climate and crop yields are greatest for a war in August). Some details, such as the time of attack, the events leading to war, and the winds affecting fallout patterns, are only meant to be illustrative. This applies also to the global geopolitical aftermath, which represents the author's efforts at intelligent speculation. There is much public misconception concerning the physical effects of nuclear war--some of it motivated by politics. Certainly the predictions described here are uncertain: for example, casualty figures in the U.S. are accurate perhaps to within 30% for the first few days, but the number of survivors in the U.S. after one year could differ from these figures by as much as a factor of four. Nonetheless, there is no reasonable basis for expecting results radically different from this description--for example, there is no scientific basis for expecting the extinction of the human species. Note that the most severe predictions concerning nuclear winter have now been evaluated and discounted by most of the scientific community. Sources supplying the basis for this description include the U.S.

О русском крестьянстве

Горький, М.: Берлин, Издательство И.П.Ладыжникова, 1922

Люди, которых я привык уважать, спрашивают: что я думаю о России? Мне очень тяжело все, что я думаю о моей стране, точнee говоря, о русском народe, о крестьянстве, большинстве его. Для меня было бы легче не отвечать на вопрос, но - я слишком много пережил и знаю для того, чтоб иметь право на молчание. Однако прошу понять, что я никого не осуждаю, не оправдываю, - я просто рассказываю, в какие формы сложилась масса моих впечатлений. Мнение не есть осуждениe, и если мои мнения окажутся ошибочными, - это меня не огорчит. В сущности своей всякий народ - стихия анархическая; народ хочет как можно больше есть и возможно меньше работать, хочет иметь все права и не иметь никаких обязанностей. Атмосфера бесправия, в которой издревле привык жить народ, убеждает его в законности бесправия, в зоологической естественности анархизма. Это особенно плотно приложимо к массе русского крестьянства, испытавшего болee грубый и длительный гнет рабства, чем другие народы Европы. Русский крестьянин сотни лет мечтает о каком-то государстве без права влияния на волю личности, на свободу ее действий, - о государстве без власти над человеком. В несбыточной надежде достичь равенства всех при неограниченной свободe каждого народ русский пытался организовать такое государство в форме казачества, Запорожской Сечи. Еще до сего дня в темной душе русского сектанта не умерло представление о каком-то сказочном «Опоньском царстве», оно существует гдe-то «на краю земли», и в нем люди живут безмятежно, не зная «антихристовой суеты», города, мучительно истязуемого судорогами творчества культуры.

Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик

Договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик. 30 декабря 1922 года

Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика (РСФСР), Украинская Социалистическая Советская Республика (УССР), Белорусская Социалистическая Советская Республика (БССР) и Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР - Грузия, Азербейджан и Армения) заключают настоящий Союзный договор об объединении в одно союзное государство - «Союз Советских Социалистических Республик» - на следующих основаниях. 1.