Глава 21

После полудня пароход пришвартовался в Ревеле. Вслед за быстрой проверкой документов и досмотром багажа военными и таможенными чиновниками мне позволили сойти на берег. По пути в комендатуру я с любопытством оглядывался вокруг. В отличие от Гельсингфорса узкие мостовые эстонской столицы казались запущенными. Городская жизнь и люди тоже казались другими. Очевиден был контраст между хорошо одетыми горожанами, прогуливающимися по тротуарам ухоженных улиц Гельсингфорса, и здешней пестрой толпой людей, одетых кое-как. Военные явно преобладали, но уступали финским: одетые в поношенную форму, они выглядели мрачными и неопрятными.

В комендатуре мне дали адрес бараков для временных жильцов, и на следующий день рано утром я явился к капитану из морского отдела. После того как я отрапортовал о прибытии, он предложил мне стул и сообщил следующее.

Особый морской полк из офицеров и матросов находился только в стадии формирования. Он должен был служить ядром более крупного соединения, где были люди, имевшие опыт военной службы и предназначенные для укомплектования кораблей Балтийского флота, как только Петроград перейдет в руки белых. Я рассчитывал на то, что меня включат в одно из боевых подразделений на фронте, и слова капитана подействовали на меня угнетающе. Ведь изложенный им план имел предварительный характер, а мы еще были так далеки от цели. Но я находился не в том положении, чтобы выражать свои сомнения, и на следующий же день оказался в Нарве, расположенной на несколько сотен миль ближе к линии фронта.

Гардемарин не является полноценным младшим офицером, и я готовился служить рядовым. Каково же было мое удивление, когда мой новый командир полка сказал:

– Вы прибыли вовремя. В последние дни нас завалили солдатами, но офицеров не хватает. Ваш командир батальона вот-вот прибудет, он разъяснит ваши функции.

Через несколько минут я уже говорил с высоким капитан-лейтенантом, носившим нашивки подводника.

– Простите за краткость, но сегодня я очень занят, – сказал он. – Хочу, чтобы вы взяли под свою команду третью роту. У вас есть личное оружие?

Он скрылся на минуту в задней комнате и тотчас появился с маузером в руке.

– К счастью, у меня их два, пока вы можете воспользоваться моим. Пойдемте! Я объясню вам ваши функции по дороге к казармам.

Шагая по широким грязным улицам Нарвы, я старался ничего не упустить из инструктажа.

– Три дня назад морской полк существовал только на бумаге, – говорил капитан-лейтенант. – Шестьсот солдат достались нам, можно сказать, даром: их взяли в плен только в последнюю неделю. Из них и состоят три первые роты. Перед вашим приездом у меня в подчинении было два прапорщика – вы их увидите скоро… Этим утром мне сообщили, что временно мой батальон будет использоваться на погрузочно-разгрузочных работах. Первая рота направляется вниз по течению реки, они будут перегружать товар с прибывающих кораблей на баржи. Вторая рота будет грузить товарные вагоны на железнодорожной станции Нарвы. Вы будете командовать третьей ротой, которая разгружает баржи здесь, на речной пристани, и производит погрузку на машины, едущие на станцию. Ваша рота размещается в казармах напротив комендатуры. Выводите их на работы в шесть утра, возвращайте в казармы в пять вечера, затем идите в штаб полка за очередными распоряжениями. Не думаю, что ваши люди доставят вам неприятности, но не забывайте, что всего несколько дней назад они были красноармейцами. Они будут настороженны, пока вы не познакомитесь с ними ближе. Я ухожу с первой ротой и буду отсутствовать три-четыре дня, но прикажу прапорщику второй роты помочь вам в случае необходимости. Еще один совет: помните, что находитесь в Эстонии, поэтому, ради бога, не конфликтуйте с этими чертовыми эстонцами! Старайтесь поддерживать с ними хорошие отношения!

Капитан-лейтенант удалился. Я остался один на один с двумя сотнями солдат.

Куда бы ни посмотрел, я видел перед собой испытующие взгляды солдат, большинство из них были утомлены, подозрительность, страх, любопытство – вот что я видел на их лицах. В горле у меня пересохло, мышцы были напряжены. Секунду-другую я молчал, не зная, с чего начать. Меня преследовала неотвязная мысль о том, что всего несколько дней назад эти люди служили в Красной армии. Инстинктивно я прикоснулся локтем к кобуре: там ли маузер?

Я скомандовал роте стоять вольно, пока схожу в комендатуру за бумагой и карандашом. Вернувшись, я прошелся вдоль строя, записывая имя, место рождения и боевой опыт каждого солдата. Когда добрался до крайнего в строю, напряжение спало. Несколько слов, которыми я обменялся с каждым из солдат, способствовали установлению некоторой связи между ротой и мной.

Из тех, что уже повоевали, я назначил старшего сержанта и несколько старшин. Прежде чем солдаты вернулись в казармы, роту поделили на взводы, и на следующее утро во время марша к пристани это уже была реальная воинская единица. Меня поразила та легкость, с которой установились отношения между командирами и солдатами. Сама мысль о неподчинении уже не возникала, и, хотя ежедневная работа по разгрузке барж на реке была тяжелой и утомительной, дисциплина в роте не нарушалась.

По вечерам у меня была только одна обязанность: периодически посещать казармы. Гражданское население Нарвы сторонилось военных, лишь немногие офицеры жили в городе с семьями, общественная жизнь отсутствовала. Имелись роскошные кинотеатры и рестораны, посещение которых было не по карману офицеру. Единственным местом развлечения был морской клуб, помимо этого, мы любовались рекой Нарвой, по набережной которой любили прогуливаться.

Прапорщик, командовавший второй ротой, предложил мне поселиться вдвоем с ним в комнате одного из частных домов. Во время обстрела города за несколько недель до моего прибытия в этот старый кирпичный дом попал снаряд. В одной из стен зияла дыра диаметром около 5 футов, поэтому, сидя в столовой, мы без помех наблюдали за рекой и русским берегом. Дом принадлежал двум девушкам, не достигшим еще 20 лет, которые до революции жили в обычной семье в маленьком городе. Их родители умерли несколько лет назад во время эпидемии гриппа и оставили дочерей сиротами, не подготовленными для борьбы с проблемами такого масштаба. Обе девушки пребывали в состоянии постоянного беспокойства: их пугала возможность очередного вторжения красных, общение с новыми эстонскими чиновниками, к белым они тоже не питали доверия.

Их тревожило наше проживание в доме, на нас они смотрели с подозрением. Но в конце первой же недели, убедившись, что ни я, ни мой сослуживец не имеем на них виды, отношение к нам изменили. Они старались внести уют в нашу жизнь, готовили и штопали одежду. Они нашли ленты и сделали из них трехцветные нарукавные нашивки, какие носят добровольцы. Теперь лица девушек выражали непоколебимую веру в нашу способность защитить их от любой опасности. Эта вера смущала, особенно если иметь в виду, что некоторое неблагополучие Белой армии начинало чувствоваться.

Хотя Эстония была единственным оплотом против большевиков, в отношениях между белыми и эстонцами не хватало дружелюбия. Здесь действовали те же причины их опасений и неприязни, что и в Финляндии, но еще острее. Эстонскому национализму недоставало энтузиазма, свойственного финнам, лишь незначительное число эстонского населения верило в независимое будущее своей страны. Лидеры сепаратистского движения знали об этой слабости и пытались преодолеть ее путем разжигания шовинистических настроений.

Эстония завоевала независимость на год позже, чем Финляндия, новый государственный механизм еще не был отлажен, не были отрегулированы отношения между государством и гражданином. Ситуацию усугубляло отсутствие опыта самоуправления.

Кроме этого, Эстония сталкивалась с другими проблемами. Ее естественные экономические связи с Россией прервались, и население с трудом находило источники обеспечения средствами существования. В стратегическом отношении положение Эстонии также было более уязвимым, чем у Финляндии. Опасения вооруженного вторжения тревожили эстонцев еще больше.

Пока война с большевиками велась на эстонской территории, русских белогвардейцев приветствовали как военных союзников. Но едва красных выдворили за пределы страны, а белые перешли в наступление, настроения в эстонском обществе изменились. Эстонские солдаты не желали рисковать жизнями ради свержения советской власти в России. Они довольствовались завоеванной независимостью, устали от войны и хотели, чтобы их оставили в покое. Постепенно эстонцы начинали верить, что их правительство смогло бы договориться с советской Россией на определенных условиях, если бы не белогвардейцы. Когда подобные настроения укоренились, мы отчетливо ощутили неприкрытую враждебность эстонцев.

Каждый день пребывания в Нарве убеждал меня, что командование белых войск не могло рассчитывать на настоящую поддержку эстонской армии. Постоянно оставалась опасность, что Эстония подпишет сепаратный мир с советской Россией и что Белая армия лишится плацдарма для военных операций. Но еще более удручали проблемы непосредственно в рядах белых войск.

Северо-западная армия была плохо организована, координация внутри военного командования осуществлялась не на должном уровне, недостатки бросались в глаза. Белое движение возглавляли военачальники, не имевшие необходимого опыта и не способные объединить всех своих сторонников во имя единства цели.

В течение нескольких недель, проведенных в Нарве, я был свидетелем прибытия многих добровольцев, но лишь немногие из них присоединились к боевым частям на фронте. Большинство же получали назначение на службу за линией фронта.

Я не мог понять, почему несуществующие части имели столь многочисленные штабы. Странным было и то, что требовалось так много людей в снабженческие органы. Я начинал сомневаться в том, что многие из добровольцев хотят принять непосредственное участие в боях с противником. Снова меня стали одолевать сомнения и дурные предчувствия.

Однажды вечером, совершая обычную прогулку по набережной, я встретил офицера с погонами прапорщика на плечах. Я отдал ему честь и собрался пройти мимо, как вдруг при слабом свете узнал старого знакомого. Мы присели на скамью у реки. По моей просьбе знакомый рассказал, что был на фронте несколько месяцев и что сейчас впервые получил отпуск. Пока приятель говорил, я его осматривал: рука на перевязи, лицо уставшее, в интонациях плохо скрытая горечь.

– Что ты делаешь в Нарве? – спросил приятель.

Я начал рассказывать. Он слушал с отсутствующим видом, а когда я закончил, последовала неловкая пауза.

– Странно, – нарушил он молчание, – на фронте для каждого человека есть работа на десятерых, когда же я прибыл утром в Нарву, то увидел на улицах офицеров больше, чем во всей армии на фронте. Впечатление общего ничегонеделания: военные заняты организационной работой, снабжением, канцелярщиной и бог знает чем, в то время как боевые части сидят в окопах без пищи, обмундирования и боеприпасов. Порой задумываюсь, для чего они вообще приехали сюда.

Его слова показались мне обидными.

– Полагаю, что, как и я, они находятся здесь не по своей вине. Я прибыл, получил назначение и счел, что у меня нет выбора.

Прапорщик молчаливо оглядел меня, тяжело вздохнул и сказал:

– Прости меня, пожалуйста, но я думал, ты знаешь: кто хочет попасть на фронт, может осуществить свое желание. Действует распоряжение, которое позволяет добровольцам, находящимся в тылу, подать заявление о переводе в боевые части. Старшим офицерам предписано удовлетворять подобные запросы без задержки. Уверяю тебя, что каждого нового человека на фронте принимают с распростертыми объятиями. Ну пока! – Он поднялся и скрылся в сумерках.

Под холодным вечерним ветром я почувствовал, как кровь прилила к моим щекам, словно меня ударили по лицу. Я не предполагал, что имею право выбрать место службы, и горько сожалел о том, что был введен в заблуждение старшими офицерами.

В морском клубе я застал капитан-лейтенанта за чтением газеты. Казалось, его удивил вопрос о том, имею ли я право просить об отправке на фронт.

– Разумеется, вы можете отправиться на фронт, когда захотите, – ответил он, – но надеюсь, вы не собираетесь нас покинуть – нам будет вас недоставать.

В течение получаса капитан-лейтенант разубеждал меня. Он считал, что форсировать вопрос об отправке на фронт глупо, что скоро комплектование полка завершится, и тогда его перебросят на фронт. Когда же офицер убедился в моей непреклонности, сразу принял сухой, официальный тон.

– Я завтра доложу о нашем разговоре капитану, – сказал он. – Ваша просьба будет, несомненно, удовлетворена.

Через сутки я передал свое предписание командиру бронепоезда «Адмирал Колчак». Он задал мне несколько вопросов, затем познакомил с четырьмя другими офицерами. Они вели себя приветливо, но я чувствовал некоторую их сдержанность в отношении к себе. У меня сложилось впечатление, что я здесь посторонний. Время от времени я ловил на себе изучающие взгляды офицеров, словно каждый из них пытался составить обо мне определенное мнение.

В течение трех дней бронепоезд ремонтировался, но в тот самый вечер, когда я прибыл, должен был двигаться к линии фронта. Вскоре после полуночи мы отправились от станции Ямбург (прежнее название города Кингисепп. – Примеч. пер.) и перед рассветом остановились в нескольких сотнях футов от фронтовых окопов. Мы оставались невидимыми для противника только благодаря изгибу железнодорожного пути.

Команде приказали занять свои койки, меня же командир вызвал на инструктаж. В предыдущую неделю был ранен в бою младший офицер орудийного расчета. Я должен был временно занять его место в качестве корректировщика. Объяснив мне вкратце суть моих обязанностей, командир отослал меня для продолжения инструктажа к старшему офицеру орудийного расчета.

Мой новый командир оказался высоким, темноволосым лейтенантом, державшимся с большим достоинством. Но в этом не было ничего напускного, и такое поведение о6одряло и успокаивало окружающих. Когда бы он ни останавливал на мне взгляд своих черных глаз, я понимал, что он чувствует некоторую мою неуверенность.

– Не беспокойтесь, – говорил командир, – я знаю, что прежде вы не корректировали артиллерийский огонь. Держите себя в руках, думайте, и все пойдет как надо. Это не так трудно, как кажется…

Перед тем как выпустить из бронепоезда, лейтенант снабдил меня картой и объяснил, что нужно было делать. Когда я собрался уходить, он сунул руку в карман, достал потрепанную книжку в бумажном переплете и вручил ее мне:

– Возьмите это с собой. По окончании стрельбы вам нечего будет делать… Почитайте эту книгу. Она даст вам реальное представление о войне.

Я взглянул на обложку: это был Анри Барбюс, «Под огнем».

Вид окопов привел меня в изумление. Я рассчитывал увидеть сложную систему ходов сообщения и готовился испытать постепенное нарастание напряжения по мере приближения к линии фронта. Вместо этого пришлось идти через редкий лес, а затем пересечь просеку без всякой маскировки. Прежде чем я сообразил, что нахожусь на виду у противника, оказался в длинной неглубокой канаве. Справа и слева от меня находились согбенные фигуры.

После краткого совещания с пехотным командиром я выбрал себе наблюдательный пост и устроился в ожидании телефониста, тянувшего провода для связи с бронепоездом. Впереди простиралось широкое, ровное поле, а за ним стояла типичная русская деревушка. Тщетно я напрягал зрение в надежде увидеть среди крестьянских изб хоть какие-нибудь признаки жизни. Казалось, все заснуло, убаюканное ленивым весенним солнцем. От самой мысли, что я должен принять участие в стрельбе по этой мирной деревушке, становилось не по себе. Мои размышления прервал голос:

– Линия налажена, господин офицер.

Я взял трубку и обменялся несколькими словами с лейтенантом. Минутой позже раздался отдаленный вой и металлический визг пролетевшего над головой снаряда. Первый снаряд разорвался в лесу за деревней. Я передал поправку. Второй снаряд поднял мощный фонтан грязи в поле. Еще одна поправка – и на этот раз черный гейзер взметнулся ввысь между деревенскими избами.

Звук канонады усилился, когда батарея красных открыла ответный огонь. Тридцать – сорок минут воздух сотрясали взрывы, и внезапно все стихло. Солнце продолжало сиять, в отдалении по-прежнему виднелась деревня, ландшафт не изменился ни на йоту. Лишь во мне произошла перемена: я больше не верил в затишье, висящее над полем.

Весь день я просидел в окопах, читая Барбюса. Книга вызвала во мне чувство неопределенности и опустошенность. Когда с наступлением темноты я неожиданно получил приказ вернуться на бронепоезд, то пребывал в скверном состоянии. Моя корректировка не дала осязаемых результатов, и возникло убеждение, что меня отзывают из-за того, что я не справился со своим первым заданием.

Ковыляя в темноте через лес, я пробрался к бронепоезду. Старший офицер ожидал меня на платформе офицерского вагона. Я замедлил шаг, ожидая какой-нибудь колкости, но вместо этого лейтенант улыбнулся и сказал:

– Рад вашему возвращению. Вы хорошо поработали. Входите, мы собираемся почаевничать.

Внутри вагона за грубо сколоченным деревянным столом сидели офицеры. Когда мы вошли, они потеснились на скамейках. Дневальный принес мне ломоть хлеба и оловянную кружку с горячим чаем. Кто-то обратился ко мне с вопросом, и постепенно я втянулся в общий разговор.

Я почувствовал, что отношение офицеров ко мне изменилось. Больше меня не испытывали, приняли как члена боевой семьи. Мрачное настроение оставило меня, и впервые за многие месяцы я почувствовал себя в своей среде и на своем месте.

The Effects of a Global Thermonuclear War

Wm. Robert Johnston: Last updated 18 August 2003

4th edition: escalation in 1988 By Wm. Robert Johnston. Last updated 18 August 2003. Introduction The following is an approximate description of the effects of a global nuclear war. For the purposes of illustration it is assumed that a war resulted in mid-1988 from military conflict between the Warsaw Pact and NATO. This is in some ways a worst-case scenario (total numbers of strategic warheads deployed by the superpowers peaked about this time; the scenario implies a greater level of military readiness; and impact on global climate and crop yields are greatest for a war in August). Some details, such as the time of attack, the events leading to war, and the winds affecting fallout patterns, are only meant to be illustrative. This applies also to the global geopolitical aftermath, which represents the author's efforts at intelligent speculation. There is much public misconception concerning the physical effects of nuclear war--some of it motivated by politics. Certainly the predictions described here are uncertain: for example, casualty figures in the U.S. are accurate perhaps to within 30% for the first few days, but the number of survivors in the U.S. after one year could differ from these figures by as much as a factor of four. Nonetheless, there is no reasonable basis for expecting results radically different from this description--for example, there is no scientific basis for expecting the extinction of the human species. Note that the most severe predictions concerning nuclear winter have now been evaluated and discounted by most of the scientific community. Sources supplying the basis for this description include the U.S.

Lower Paleolithic by Zdenek Burian

Zdenek Burian : Reconstruction of Lower Paleolithic daily life

Australopithecinae or Australopithecina is a group of extinct hominids. The Australopithecus, the best known among them, lived in Africa from around 4 million to somewhat after 2 million years ago. Pithecanthropus is a subspecies of Homo erectus, if the word is used as the name for the Java Man. Or sometimes a synonym for all the Homo erectus populations. Homo erectus species lived from 1.9 million years ago to 70 000 years ago. Or even 13 000 - 12 000, if Homo floresiensis (link 1, link 2), Flores Man is a form of Homo erectus. Reconstruction of Lower Paleolithic everyday life by Zdenek Burian, an influential 20th century palaeo-artist, painter and book illustrator from Czechoslovakia. Australopithecus and pithecanthropus are depicted somewhat less anthropomorphic than the more contemporary artists and scientists tend to picture them today.

Middle Paleolithic by Zdenek Burian

Zdenek Burian : Reconstruction of Middle Paleolithic daily life

Neanderthals or Homo neanderthalensis. Reconstruction of Middle Paleolithic everyday life by Zdenek Burian, an influential 20th century palaeo-artist, painter and book illustrator from Czechoslovakia. The images represent an artistic rendition of the concepts spread around the middle of 20th century: the look and way of life attributed to Neanderthals or Homo neanderthalensis. Many of the beliefs were not universal even in those days and in large part have been dropped or refined since then. There is still no common consent reached on many important issues. For example: how much Neanderthals were similar to modern humans in look and behavior or if they were able to use speech or if they were actually real hunters, not scavengers in somewhat commensal relationship with other species of their environment.

The Effects of a Global Thermonuclear War

Wm. Robert Johnston: Last updated 18 August 2003

4th edition: escalation in 1988 By Wm. Robert Johnston. Last updated 18 August 2003. Introduction The following is an approximate description of the effects of a global nuclear war. For the purposes of illustration it is assumed that a war resulted in mid-1988 from military conflict between the Warsaw Pact and NATO. This is in some ways a worst-case scenario (total numbers of strategic warheads deployed by the superpowers peaked about this time; the scenario implies a greater level of military readiness; and impact on global climate and crop yields are greatest for a war in August). Some details, such as the time of attack, the events leading to war, and the winds affecting fallout patterns, are only meant to be illustrative. This applies also to the global geopolitical aftermath, which represents the author's efforts at intelligent speculation. There is much public misconception concerning the physical effects of nuclear war--some of it motivated by politics. Certainly the predictions described here are uncertain: for example, casualty figures in the U.S. are accurate perhaps to within 30% for the first few days, but the number of survivors in the U.S. after one year could differ from these figures by as much as a factor of four. Nonetheless, there is no reasonable basis for expecting results radically different from this description--for example, there is no scientific basis for expecting the extinction of the human species. Note that the most severe predictions concerning nuclear winter have now been evaluated and discounted by most of the scientific community. Sources supplying the basis for this description include the U.S.

Конституция (Основной закон) Союза Советских Социалистических Республик - 1977 год

Конституция (Основной закон) Союза Советских Социалистических Республик. Принята на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета СССР девятого созыва 7 октября 1977 года

Великая Октябрьская социалистическая революция, совершенная рабочими и крестьянами России под руководством Коммунистической партии во главе с В. И. Лениным, свергла власть капиталистов и помещиков, разбила оковы угнетения, установила диктатуру пролетариата и создала Советское государство - государство нового типа, основное орудие защиты революционных завоеваний, строительства социализма и коммунизма. Начался всемирно-исторический поворот человечества от капитализма к социализму. Одержав победу в гражданской войне, отразив империалистическую интервенцию, Советская власть осуществила глубочайшие социально-экономические преобразования, навсегда покончила с эксплуатацией человека человеком, с классовыми антагонизмами и национальной враждой. Объединение советских республик в Союз ССР преумножило силы и возможности народов страны в строительстве социализма. Утвердились общественная собственность на средства производства, подлинная демократия для трудящихся масс. Впервые в истории человечества было создано социалистическое общество. Ярким проявлением силы социализма стал немеркнущий подвиг советского народа, его Вооруженных Сил, одержавших историческую победу в Великой Отечественной войне. Эта победа укрепила авторитет и международные позиции СССР, открыла новые благоприятные возможности для роста сил социализма, национального освобождения, демократии и мира во всем мире. Продолжая свою созидательную деятельность, трудящиеся Советского Союза обеспечили быстрое и всестороннее развитие страны, совершенствование социалистического строя. Упрочились союз рабочего класса, колхозного крестьянства и народной интеллигенции, дружба наций и народностей СССР.

Письмо Н. В. Гоголю 15 июля 1847 г.

Белинский В.Г. / Н. В. Гоголь в русской критике: Сб. ст. - М.: Гос. издат. худож. лит. - 1953. - С. 243-252.

Вы только отчасти правы, увидав в моей статье рассерженного человека [1]: этот эпитет слишком слаб и нежен для выражения того состояния, в какое привело меня чтение Вашей книги. Но Вы вовсе не правы, приписавши это Вашим, действительно не совсем лестным отзывам о почитателях Вашего таланта. Нет, тут была причина более важная. Оскорблённое чувство самолюбия ещё можно перенести, и у меня достало бы ума промолчать об этом предмете, если б всё дело заключалось только в нём; но нельзя перенести оскорблённого чувства истины, человеческого достоинства; нельзя умолчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель. Да, я любил Вас со всею страстью, с какою человек, кровно связанный со своею страною, может любить её надежду, честь, славу, одного из великих вождей её на пути сознания, развития, прогресса. И Вы имели основательную причину хоть на минуту выйти из спокойного состояния духа, потерявши право на такую любовь. Говорю это не потому, чтобы я считал любовь мою наградою великого таланта, а потому, что, в этом отношении, представляю не одно, а множество лиц, из которых ни Вы, ни я не видали самого большего числа и которые, в свою очередь, тоже никогда не видали Вас. Я не в состоянии дать Вам ни малейшего понятия о том негодовании, которое возбудила Ваша книга во всех благородных сердцах, ни о том вопле дикой радости, который издали, при появлении её, все враги Ваши — и литературные (Чичиковы, Ноздрёвы, Городничие и т. п.), и нелитературные, которых имена Вам известны.

Кавказ

Величко, В.Л.: С.-Петербург, Типография Артели Печатнаго Дела, Невский пр., 61, 1904

В.Л. Величко 1. Введение Какое доселе волшебное слово - Кавказ! Как веет от него неизгладимыми для всего русского народа воспоминаниями; как ярка мечта, вспыхивающая в душе при этом имени, мечта непобедимая ни пошлостью вседневной, ни суровым расчетом! Есть ли в России человек, чья семья несколько десятилетий тому назад не принесла бы этому загадочному краю жертв кровью и слезами, не возносила бы к небу жарких молитв, тревожно прислушиваясь к грозным раскатам богатырской борьбы, кипевшей вдали?! Снеговенчанные гиганты и жгучие лучи полуденного солнца, и предания старины, проникнутые глубочайшим трагизмом, и лихорадочное геройство сынов Кавказа - все это воспето и народом, и вещими выразителями его миросозерцания, вдохновленными светочами русской идеи, - нашими великими поэтами. Кавказ для нас не может быть чужим: слишком много на него потрачено всяческих сил, слишком много органически он связан с великим мировым призванием, с русским делом. В виду множества попыток (большею частью небескорыстных) сбить русское общество с толку в междуплеменных вопросах, необходимо установить раз и навсегда жизненную, правильную точку зрения на русское дело вообще. У людей, одинаково искренних, могут быть различные точки зрения. Одни считают служение русскому делу борьбой за народно-государственное существование и процветание, борьбой, не стесненной никакими заветами истории, никакими нормами нравственности или человечности; они считают, что все чужое, хотя бы и достойное, должно быть стерто с лица земли, коль скоро оно не сливается точно, быстро и бесследно с нашей народно-государственной стихией. Этот жестокий взгляд я назвал бы германским, а не русским.

Записки «вредителя». Побег из ГУЛАГа

Владимир и Татьяна Чернавины : Записки «вредителя». Побег из ГУЛАГа

Осенью 1922 года советские руководители решили в качестве концлагеря использовать Соловецкий монастырь, и в Кеми появилась пересылка, в которую зимой набивали заключенных, чтобы в навигацию перевезти на Соловки.Летом 1932 года из Кеми совершили побег арестованный за «вредительство» и прошедший Соловки профессор-ихтиолог Владимир Вячеславович Чернавин, его жена Татьяна Васильевна (дочь знаменитого томского профессора Василия Сапожникова, ученика Тимирязева и прославленного натуралиста) и их 13-летний сын Андрей. Они сначала плыли на лодке, потом долго плутали по болотам и каменистым кряжам, буквально поедаемые комарами и гнусом. Рискуя жизнью, без оружия, без теплой одежды, в ужасной обуви, почти без пищи они добрались до Финляндии. В 1934 году в Париже были напечатаны книги Татьяны Чернавиной «Жена "вредителя"» и ее мужа «Записки "вредителя"». Чернавины с горечью писали о том, что оказались ненужными стране, служение которой считали своим долгом. Невостребованными оказались их знания, труд, любовь к науке и отечественной культуре. Книги издавались на всех основных европейских языках, а также финском, польском и арабском. Главный официоз СССР — газета «Правда» — в 1934 году напечатала негодующую статью о книге, вышедшей к тому времени и в Америке. Однако к 90-м годам об этом побеге знали разве что сотрудники КГБ. Даже родственники Чернавиных мало что знали о перипетиях этого побега. Книгам Чернавиных в Российской Федерации не очень повезло: ни внимания СМИ, ни официального признания, и тиражи по тысяче экземпляров. Сегодня их можно прочесть только в сети. «Записки "вредителя"» — воспоминания В. Чернавина: работа в Севгосрыбтресте в Мурманске, арест в 1930 г., пребывание в следственной тюрьме в Ленинграде (на Шпалерной), в лагере на Соловецких островах, подготовка к побегу.«Побег из ГУЛАГа» — автобиографическая повесть Т. Чернавиной о жизни в Петрограде — Ленинграде в 20-е — 30-е годы, о начале массовых репрессий в стране, об аресте и женской тюрьме, в которой автор провела несколько месяцев в 1931 г. Описание подготовки к побегу через границу в Финляндию из Кеми, куда автор вместе с сыном приехала к мужу на свидание, и самого побега в 1932 г.

Борьба за Красный Петроград

Корнатовский, Н.А.: Л., изд-во «Красной газеты», 1929

В истории Октябрьской революции и гражданской войны в России Петроград занимает исключительное место. Первый коллективный боец в дни великого Октября - Петроград приобрел себе славу и первого героического города в годы тяжелой, изнурительной гражданской войны. В фокусе ожесточенной борьбы за Петроград символически отразились начало и конец классового поединка в России. Корниловское наступление на Петроград в августе - сентябре 1917 г., явившееся походом буржуазно-помещичьей контрреволюции против революционного пролетариата России, знаменовало собой начало кровопролитной гражданской войны. Это наступление было ликвидировано прежде, чем смогло вылиться в определенные реальные формы. Последняя попытка белой гвардии завладеть Петроградом в октябре 1919 г., совпавшая по времени с переходом в решительное наступление на Москву южной контрреволюции, была уже по существу агонией белого дела, ее предсмертными судорогами и увенчалась победой пролетарской революции. Непосредственно на Петроградском фронте была одержана победа не столько над отечественной контрреволюцией, сколько над вдохновлявшей ее мировой буржуазией. Империалистическая политика стран-победительниц в мировой войне получила серьезный удар на северо-западе России, - удар, предвосхитивший победу Советов на всех фронтах гражданской войны.

Годы решений

Освальд Шпенглер : Годы решений / Пер. с нем. В. В. Афанасьева; Общая редакция А.В. Михайловского.- М.: СКИМЕНЪ, 2006.- 240с.- (Серия «В поисках утраченного»)

Введение Едва ли кто-то так же страстно, как я, ждал свершения национального переворота этого года (1933). Уже с первых дней я ненавидел грязную революцию 1918 года как измену неполноценной части нашего народа по отношению к другой его части - сильной, нерастраченной, воскресшей в 1914 году, которая могла и хотела иметь будущее. Все, что я написал после этого о политике, было направлено против сил, окопавшихся с помощью наших врагов на вершине нашей нищеты и несчастий для того, чтобы лишить нас будущего. Каждая строка должна была способствовать их падению, и я надеюсь, что так оно и произошло. Что-то должно было наступить в какой-либо форме для того, чтобы освободить глубочайшие инстинкты нашей крови от этого давления, если уж нам выпало участвовать в грядущих решениях мировой истории, а не быть лишь ее жертвами. Большая игра мировой политики еще не завершена. Самые высокие ставки еще не сделаны. Для любого живущего народа речь идет о его величии или уничтожении. Но события этого года дают нам надежду на то, что этот вопрос для нас еще не решен, что мы когда-нибудь вновь - как во времена Бисмарка - станем субъектом, а не только объектом истории. Мы живем в титанические десятилетия. Титанические - значит страшные и несчастные. Величие и счастье не пара, и у нас нет выбора. Никто из ныне живущих где-либо в этом мире не станет счастливым, но многие смогут по собственной воле пройти путь своей жизни в величии или ничтожестве. Однако тот, кто ищет только комфорта, не заслуживает права присутствовать при этом. Часто тот, кто действует, видит недалеко. Он движется без осознания подлинной цели.

Lower Paleolithic by Zdenek Burian

Zdenek Burian : Reconstruction of Lower Paleolithic daily life

Australopithecinae or Australopithecina is a group of extinct hominids. The Australopithecus, the best known among them, lived in Africa from around 4 million to somewhat after 2 million years ago. Pithecanthropus is a subspecies of Homo erectus, if the word is used as the name for the Java Man. Or sometimes a synonym for all the Homo erectus populations. Homo erectus species lived from 1.9 million years ago to 70 000 years ago. Or even 13 000 - 12 000, if Homo floresiensis (link 1, link 2), Flores Man is a form of Homo erectus. Reconstruction of Lower Paleolithic everyday life by Zdenek Burian, an influential 20th century palaeo-artist, painter and book illustrator from Czechoslovakia. Australopithecus and pithecanthropus are depicted somewhat less anthropomorphic than the more contemporary artists and scientists tend to picture them today.

Très Riches Heures du Duc de Berry

Limbourg brothers. Très Riches Heures du Duc de Berry. Delights and labours of the months. 15th century.

The «Très Riches Heures du Duc de Berry» is an illuminated manuscript created for John, Duke of Berry mostly in the first quarter of the 15th century by the Limbourg brothers. Although not finished before the death of both the customer and the artists. So later it was also worked on probably by Barthélemy d'Eyck. The manuscript was brought to its present state by Jean Colombe in 1485-1489. The most famous part of it is known as «Delights and labours of the months». It consists of 12 miniatures depicting months of the year and the corresponding everyday activities, most of them with castles in the background.